Головная боль и противное мельтешение перед глазами наконец отступили. Я смотрел на своих людей. На Рагнара, который только что потерял Марту, но в очередной раз нашёл в себе силы подняться, потому что капитан не имеет права сгибаться, даже когда мир рушится.

На Гелиоса, который всё ещё цеплялся за веру в Императора, как за спасательный круг посреди шторма, потому что без этой веры ему придётся признать, что вся его жизнь была ложью. На Кашкая, который прятал мудрость за юродством и грибным отваром, потому что быть мудрым открыто в этом мире опаснее, чем быть дураком.

На Сульфура, который мечтал о собственном прекрасном мире и называл своим именем камни, потому что человеку нужно во что-то верить, даже если это вера в собственное величие. На Барсу и его пиратов, которые потеряли корабль и товарищей, но шли дальше, потому что пираты не просят пощады и не оглядываются назад.

Александр Ветров, бывший менеджер среднего звена, нынешний демонолог с кристаллом воды, двумя запечатанными демонами, акулой в кармане и информацией, способной изменить мир… И его сумасшедшая команда.

А где-то далеко, в самом центре континента, стоит машина, которую необходимо остановить.

На сборы ушло добрых полдня.

Я долго кружил в оружейной, но так и не нашёл ни одного топора, способного заменить привычный, так удобно ложившийся в ладонь при каждой необходимости. Зато Гелиос выбрал себе новую кирасу. Кашкай метался туда и сюда, запихивая по карманам всё, что попадало ему на глаза.

Сульфур набил стрелами колчан, потом отыскал запасной и его тоже заполнил до отказа — впрок. Рагнал выбрал шипастый кожаный щиток, так удобно легший на железную руку, как будто по ней и меряли.

С провизией не привередничали — собрав удобный «походный» набор.

Потом решили перед дорогой перекусить, пожелали раненым скорейшего выздоровления, и Нури, остававшейся за главную и чтобы за ними присмотреть и ухаживать — удачи.

Поэтому отчалили всего за час до заката. Вскоре на горизонте показалась Казань — точнее то, что от неё осталось. Обгорелые обломки, возвышающиеся над бескрайними песками. Мы обогнули их справа.

Мёртвые Земли начались без предупреждения.

Не было ни пограничных столбов, ни сторожевых постов, о которых упоминал Гелиос. Либо посты давно занесло песком, либо империя решила, что охранять вход на территорию, откуда никто не возвращается — бессмысленная трата казённого жалованья. Просто в какой-то момент песок под днищем шлюпа изменил цвет. Золотистый сменился бурым, потом рыжевато-коричневым, потом грязно-серым. Как будто кто-то медленно выкручивал ручку насыщенности, пока не добрался до нуля.

Серый песок. Не серебристый, не стальной, не пепельный в благородном смысле этого слова. Мертвенно-серый, цвета старой золы из прогоревшего камина. Цвета бетонных стен в подвале панельного дома, где я в детстве прятался от соседских мальчишек. Цвета квартальных отчётов, которые я печатал на дешёвой бумаге, экономя бюджет отдела.

Шлюп летел низко, в полутора метрах над поверхностью, и серый песок тянулся во все стороны однообразной плоской равниной, без единого бархана, без единой дюны, без единого холмика.

Плоскость. Идеальная, геометрически верная плоскость, словно кто-то прошёлся по пустыне гигантским утюгом и разгладил каждую складку. Горизонт размывался в серой дымке, и невозможно было определить, где кончается земля и начинается небо, потому что и то и другое было одинаково серым.

И тишина.

Не относительная тишина пустыни, где ветер шуршит песком, а ночные твари скребут когтями по камням. Абсолютная тишина, плотная и вязкая, как подушка, которой тебе зажали лицо — и уже не вдохнуть, не выдожнуть, не пискнуть ни звука… Даже гул кристаллов Ветра под днищем шлюпа казался здесь приглушённым, будто звук проходил сквозь толстый слой войлока, прежде чем добраться до ушей. Ветра не было; воздух стоял неподвижно, тёплый и сухой, без малейшего дуновения.

В прошлой жизни я однажды побывал в сурдокамере, на экскурсии в научно-исследовательском институте, куда нас возил начальник отдела в рамках «расширения кругозора сотрудников». Камера была обита звукопоглощающим материалом, и внутри стояла такая тишина, что через минуту ты начинал слышать собственное сердцебиение, а через пять минут пульсацию крови в ушах. Здесь было похоже, только масштаб другой. Сурдокамера размером с весь мир.

Кашкай побледнел первым. Шаман сидел у борта, обхватив колени, и его обычно подвижное лицо застыло маской абсолютной растерянности. Ожерелье из когтей и монет не звенело, потому что Кашкай не двигался. Вообще не двигался, как статуя, воткнутая в палубу.

— Кашкай, — позвал я. — Ты в порядке?

Шаман поднял на меня глаза. В них плескался страх, незнакомый и оттого особенно пугающий. Кашкай боялся песчаных бурь, ифритов, имперских крейсеров и серьёзных разговоров, но при всём этом никогда не выглядел по-настоящему испуганным. Его блаженная улыбка служила щитом, за которым шаман прятался от мира, как улитка в раковине. Сейчас щит треснул.

— Духов нет, — произнёс Кашкай тихо, почти шёпотом. — Они не отвечают.

Стоящий у руля Гелиос скептически хмыкнул, мол, наконец-то до дурака дошло, что духов нет.

— Может, уснули? — предположил Рагнар, не желавший ввязываться в метафизическую беседу. Капитан стоял рядом с Гелиосом, придерживаясь железной рукой за переборку и сосредоточенно вглядывался в мертвенную даль.

Кашкай покачал головой. Медленно, будто каждое движение давалось ему с трудом.

— Духи не спят. Духи всегда рядом, всегда шепчут, всегда подсказывают. С пяти лет, когда бабка-шаманка впервые научила меня слышать; двадцать два года они были со мной. Бывало они замолкали, но никогда не уходили. Ни в бурю, ни в бою, ни когда я три дня пролежал в бреду от лихорадки в канаве под Тамбовом. Они ворчали, ругались, иногда врали, но всегда оставались рядом.

Кашкай прижал ладони к вискам.

— А сейчас пусто. Как будто в голове выключили свет. Я зову, а в ответ ничего. Ни шёпота, ни эха. Пустота.

Я хотел было пошутить — эдак едко, остроумно, чтобы развеять и без того напряжённую атмосферу, но вдруг подумал: а будь это самый обычный сотрудник, лишившийся доступа к корпоративной базе данных в разгар квартального отчёта?

Что-то подобное я чувствовал и сам, оставшись без интернета в один прискорбный момент, когда сервер упал на трое суток, а восстановить никто не мог. Уже на первый день я лез на стену, на второй чуть не впал в депрессию, а на третий был уже всерьёз готов попробовать запрограммировать кофеварку, чтобы почитать новости.

Теперь даже вспоминать об этом не хотелось. Я внимательнее присмотрелся к несчастному шаману. Тому и правда было худо. Напрашивался вывод, что если даже духи боятся этого места, нам здесь определённо не рады.

Паладин вёл шлюп уверенно и ровно, несмотря на странный окружающий пейзаж и массу мрачных баек, которые ходили об этих местах. Теперь же он задумчиво полуприкрыл глаза и поводил головой из стороны в сторону, а затем обернулся к нам.

— Здесь нет аур, — произнёс он, и в голосе его звучало нечто, похожее на удивление или даже недоумение. — Вообще ни одной. Ни демонических, ни человеческих, ни звериных. Мой дар работает, но видеть нечего. Как будто смотришь в пустую комнату.

— Мёртвые Земли, — Рагнар произнёс это с мрачным удовлетворением человека, чьи худшие ожидания оправдались. — Названы так не для красного словца.

Я подошёл к носу шлюпа и стал смотреть вперёд. Серая равнина тянулась до горизонта, монотонная и гнетущая. Ни камня, ни впадины, ни следа живого существа. Даже трупов не было: ни костей, ни высохших тушек ящериц, ни скелетов верблюдов, которые иногда попадаются на пустынных тропах.

Пустынные хищники и падальщики охочи до дармового мяса и зачастую от несчастной жертвы остаётся лишь несколько костей из тех, что оказались попрочнее. А здесь — ничего. Это была какая-то совершенно неестественная пустота.