— Нихрена себе, — пролепетал я, отбросив мяч в сторону, — ну что солдатики убивать будете, или есть желание поспаринговаться?

Больше десяти бойцов не пойми, какой дивизии, опустив калаши дулом вниз, взяли меня в полукольцо. За спиной моей оставалась стена спального корпуса.

— С тобой, что ли поспаринговаться? — вышел вперед один воин, разминая шею и руки.

— Можете, друг с другом я не настаиваю, — криво улыбнулся я.

Боец тут же полетел на меня, размахивая, как каратист недоделанный ногами. Я поймал нужную фазу движения солдатика и пробил точно в челюсть.

— Первый пошел! — крикнул я.

— Взять его и скрутить, как следует! — скомандовал самый старший по возрасту дядька, который отличался крупной медвежьей фигурой, на фоне остальных, по-спортивному подтянутых парней.

Трое бойцов с разных сторон более осторожно двинулись на меня. Я показал, что буду атаковать по левую руку от меня спецназовца, и сделал выпад вперед. И тут же мне в ноги полетел тот, что был посередине. Я резко отскочил назад и с ноги врезал, идущему в низкой стойке бойцу. Как минимум челюсть сломана, автоматически отметил я. Двое крайних психанули и, размахивая кулаками, полезли на меня разом. Первого я свалил правым боковым, а второй хоть и попал мне вскользь по скуле, получил смачный апперкот. Готовы голубчики.

— Эй, вы что творите! — раздалось из окна второго этажа, где квартировались штангисты.

— Всем, б…ть, закрыть на окнах шторы! — заревел командир спецназовцев, и в подтверждении, что он х… не шутит, выстрелил из автомата Калашникова в воздух.

— Богдан беги! — услышал я дружный женский голос наших гимнасток.

— Вместо тепла — зелень стекла! — заорал я, — Вместо огня — дым, Из сетки календаря выхвачен день! Красное солнце сгорает дотла! День догорает с ним! На пылающий город падает тень!

— Взять его, б…ть, и заткнуть! Пошли! — еще раз выстрелив в воздух, пророкотал командир этого непонятного подразделения.

— Перемен требуют наши сердца! Перемен требуют наши глаза! — выкрикнул я, когда на меня уже накинулись сразу пятеро.

И месилово пошло не шуточное. Я пропускал и бил, они падали вставали и снова били меня. Сколько это продолжалось, я понять не мог, так как голова от полученных ударов гудела. Но вдруг бойцы откатились в сторону. Я провел рукой по лицу, вся моя ладонь была в крови. На стоящих перед мной бойцов я смотрел сквозь красную пелену. Но из-за большого выброса адреналина боли я совершенно не чувствовал.

— В нашем смехе и в наших слезах и пульсации вен, — прохрипел я, — Перемен, мы ждем перемен!

Затем кто-то ударил меня со спины по голове, я рухнул на песок и на мое тело вновь посыпались удары, но били уже коваными берцами. А тут я почувствовал необычайную легкость. Тело, на котором не оставалось живых мест, разом освободило мою израненную душу. Вокруг была одна непроглядная тьма. Лишь где-то вдалеке слышался гитарный риф цоевских «Перемен».

— Здравствуй бездна, — прошептал я.

В холе гостиницы, где скопилась сборная СССР по баскетболу, Степан Суренович Спандарян сдерживал уговорами игрока Юрия Корнеева и своего ассистента Анатолия Конева.

— Мужики надо же вмешаться! Вы чего, б…ть, его же там, б…ть, убьют! — орал на всех Корней.

Но латыши и грузины вмиг забыли русский язык, а остальные хоть и негодовали, но вмешиваться в разборки с КГБ откровенно боялись.

— Может, он на самом деле виноват? — вяло отговаривал выходить на улицу игрока Суренович, понимая, что с него за результат все равно потом спросят, и терять больше игроков не хотел.

— Аха, мороженное в кинотеатре спер, — пробасил Конев.

— Пропусти их, — заступился второй тренер Алексеев, — пусть хоть узнают осторожно, что к чему. Константиныч, Корней, осторожно! — сказал он в спину вышедшим на двор мужчинам.

Когда Корнеев и Конев вышли из спального корпуса, все уже было кончено.

— Пи…ц, делу венец, — пробормотал Корней.

Вокруг все было залито кровью, пятеро бойцов до сих пор находились без сознания, около них колдовали их товарищи, а так же из корпуса вышел врач сборной по тяжелой атлетике.

— Что с ними? — спросил у него Константиныч.

— У двоих челюсти сломаны, однозначно, — ответил врач, — еще трое так по мелочи, зубы выбиты, носы на бок. Жить будут.

Юрий Корнеев тем временем пробежался до автобуса, окна которого были плотно завешаны черными шторами.

— Что с Богданом! — крикнул он бойцам, которые на носилках затаскивали превращенное в месиво тело бывшего партнера по сборной.

— В больницу тюремную отвезём, там видно будет, — равнодушно ответил самый старший по возрасту боец этой гвардии.

Судя по форме, дивизия имени Дзержинского, ОМСДОН, прикинул в голове Корнеев.

— Десять лет ему светит, если выживет, — к Юрию со спины подошел, какой-то мужик в штатском.

К своему носу он прижимал окровавленный платок, а светло-серый плащ был заляпан и кровью и грязью.

— Суки, — тихо бросил Корнеев, возвращаясь обратно в гостиницу.

— Что ты сказал? — взвизгнул мужик в плаще.

— То, что слышал! — с вызовом выкрикнул Корней.

— Отвяжись, — вступился командир ОМСДОНа, — хватит с них на сегодня.

— Я напишу рапорт! — заорал штатский, — о не профессиональной работе вашего подразделения!

— Иди на х…, - отмахнулся от него спецназовец, — не мог нормально с парнем порешать.

— И вы зачем его до полусмерти избили! — верещал мужик в плаще.

— Увлеклись немного, — сбавил напор ОМСДОНовец, — он между прочим сам пятерых моих поломал, — командир показал пальцем на полутруп, лежащий на носилках.

Корнеев путаясь в собственных мыслях, медленно брел по песчаной, огороженной декоративным камнем дорожке. Давно уже зажглись уличные фонари, а в голове, как молот стучала неописуемая бессильная злоба. Сыграю в Риме за сборную и хер им всем, давно зовут в НБА, суки, думал он. И тут под ноги ему попался занятный медальон, в солнечный круг была вписана перевернутая большая буква «А».

— Богданыч вроде эту штуку носил, — тихо пробубнил Корней.

Он нагнулся и поднял эту медную безделушку, что удивительно она была необычайно горяча. Юрий рассмотрел внимательно амулет и сунул его в карман.

Студент второго курса медицинского института Виктор Прохоркин всю ночь тревожно ворочался с боку на бок. Сначала его донимала вечерняя жара, а потом порывистый ветер с громким шумом разметал открытые настежь окна и чёрное небо окрасили резкие огненные грозовые вспышки. От каждого громкого хлопка разбушевавшейся стихии Виктор нервно вздрагивал. Его хорошо развитое воображение рисовало диковинные картины небесного боя невидимых человеческому глазу сил, где Боги в колесницах метали громы и молнии в свирепых драконов, а те в свою очередь отстреливались огненными шарами.

— Что ж вы там всё не угомонитесь? — прошептал Виктор.

От досады на весь мир, в котором всё было не так, он лег на бок и сверху раздраженно накрыл свою, гудящую от тяжелых мыслей, голову подушкой. В кровати же напротив беззаботно посапывал его старший брат Антон, гордость семьи и пример для подражания в школе. Всю жизнь младший Прохоркин из всех углов слышал, что нужно брать пример с Антоши, который никогда так не поступал, и никогда никого не подводил. А однажды отец ему так прямо и сказал, что за Антона он совершенно спокоен, а вот что из тебя вырастит, охламон, абсолютно не понятно.

Поэтому утром, не успев позавтракать и широко позёвывая, младший Прохоркин в очередной раз опаздывал на производственную практику. Благодаря протекции отца его распределили в самое козырное место, в госпиталь имени академика Бурденко. Жил Виктор в пяти минутах ходьбы от памятника Маяковскому, на Горьковской улице, и до места производственной практики предпочитал добираться исключительно на троллейбусе.

— Слышал, что вчера случилось? — вполголоса говорили два парня на остановке.