Выходя из импровизированной комнаты отдыха, главный редактор все ещё неоткрытую бутылку коньяка прихватила с собой. Лишь сотрудник, который конючил у сослуживцев деньги, очень сильно погрустнел. Остальные потерю презента восприняли более стойко. Кабинет Татьяны Владимировны был небольшим, но уютным. Стол, шкаф, забитый бумагами, портрет Ильича, на подоконнике стоял настольный вентилятор.

— Хорошая рукопись, — задумчиво сказала товарищ Матвеева, — но вы сами видите, объем нашей газеты не велик, всего четыре страницы «А» третьего формата. Ваш роман просто негде разместить.

— Сделайте вкладыш в пятничном номере из одного листа, то есть из двух дополнительных страниц, — я развёл руками, намекая, что проблем быть не может там, где их нет.

— Кстати, а кто из вас автор? — Татьяна Владимировна сначала посмотрела на меня, затем на Витюшу.

— Виктор Прохоркин, — я представил студента, — молодой, перспективный, начинающий писатель.

— А хватит ли таланта, чтобы продолжить роман на заданном высоком уровне? — наконец, главный редактор мило улыбнулась.

— За беспокойство, не беспокойтесь, — ответил я за практиканта, — у Витюши, э… пардон, у Виктора таланта вагон и две маленькие тележки. Можете смело увеличивать тираж газеты!

После нелёгких переговоров о сроках сдачи материала, о гонораре, я вымотался сильнее, чем после дневной тренировки. На улице мы минуту стояли с Витюшей и пили газировку стаканами. Последний стакан я вылил себе на голову.

— Мозги кипят, — объяснил я ему свои действия.

А перед тем, как вернуться в Бурденко мы еще полчаса погуляли по Лефортовскому парку. Деревья уже кое-где вывесили жёлтые листочки. Первое лето в другом мире пролетело практически как один день. Витюша всю дорогу о чём-то напряжённо думал. И лишь когда здание госпиталя выглянуло вдали, студент решился на серьёзный разговор.

— Я не понимаю! — Прохоркин всплеснул руками, — зачем вам всё это нужно? Зачем вы возитесь со мной? Зачем рассказали мне эту историю, с которой я, скорее всего, стану знаменит? Вам-то это зачем?

— Прямо ответить не могу, — честно признался я, присаживаясь на одинокую лавочку, — могу аллегорично. Так устроит?

Студент горячо затряс головой. Тут на аллею вышла медсестра Марина. Я дружелюбно помахал ей рукой. Девушка покраснела, улыбнулась и ускорила шаг в направлении госпиталя. И пока Витюша провожал глазами, по сей видимости, даму своего сердца я принялся объяснять мотив своих действий.

— Представь двор, где живёт такой персонаж, — я задумчиво посмотрел вдаль аллеи, — вечно пьяный, плохо одетый, но кулаки у него пудовые, любому может, ни с того ни с сего, в ухо заехать. Детей своих лупит за любое слово против, так что следы надолго остаются, жену тиранит. А в квартире у него бардак и свинарник. Такого как, будут уважать или бояться во дворе?

— За что уважать-то, — улыбнулся Витюша, — бояться будут, конечно!

— А теперь представь другого индивидуума, — я неопределённо махнул кистью руки, — красиво одетый, песни пишет, романы сочиняет, и все слушают эти песни и читают эти романы. Жена у него ухоженная красивая, с детьми он пытается решать все миром, даже если и хочется ему их, как следует прижучить. В квартире у него чисто и ремонт изысканный. Кстати, и отпор может дать любому, если нужно. Как к нему будут относиться во дворе?

— Все захотят быть на него похожими, — пожал плечами Витюша, — будут ещё завидовать, и уважать тоже.

— Вот такая получается аллегория, — я встал и направился в Бурденко, — пошли быстрее к ужину, может там кабанчика для меня зажарили?

И мы, со студентом похохатывая над больничным меню, припустили в госпиталь.

На шестой день в госпитале имени Бурденко все сошли с ума. Медсестры драили коридор, завхоз подкрашивал кое-где облупившиеся стены. В столовой постелили новые скатерти. Доктор Самуил Михайлович выпроводил меня на улицу погулять на полчаса. И за это время в моей палате всё отмыли до блеска. Заменили пастельное бельё, поставили новый блестящий графин с водой. Привезли капельницу, которая мне была совсем ни к чему, а на подоконник водрузили вазу со свежими цветами.

— Самуил Михайлович, — вмешался я в процесс наведения марафета, — может мне сюда ещё телевизор с проигрывателем пластинок поставить.

— Где я тебе телевизор возьму? — психанул доктор, — а вот проигрыватель — это идея. Лариска! — крикнул он медсестре, — надень новый, открахмаленный халат будешь сегодня здесь дежурить.

— Да что случилось то? — попробовал я порасспросить доктора.

— Ай! — махнул он рукой и убежал на второй этаж.

К средине дня напряжение в госпитале достигло предела. Лариска просто силой уломала меня лечь в кровать, пообещав взамен накормить меня целой кастрюлей супа.

— Начальство высокое едет! Так что прошу тебя, не выпендривайся! — тараторила она, — тебе то что, через день выпишут! А нам потом, если что не так, месяц расхлёбывать.

— Нервные все стали, — буркнул я и попытался уснуть, что я начальства никогда не видел.

Но поспать мне было не судьба. Далеко в коридоре я услышал топот десятка ног, а также громкие веселы разговоры. Ну что ж, весёлое начальство лучше, чем без чувства юмора, если веселье конечно от чистого сердца, без фиги в кармане. И тут дверь в мои временные больничные покои с шумом распахнулась. Первым в палату влетел доктор Самуил Михайлович за ним подвижный и лысоватый первый секретарь ЦК КПСС Никита Хрущёв, которого сопровождали кроме охраны Брежнев, Косыгин и Суслов. Я обратил внимание, что у Лариски, которая держала бесполезный журнал, руки нервно подрагивали.

— Это наша лучшая палата! — запел соловьём доктор, — лучшая наша медицинская сестра…

— И лучший наш больничный пациент, — продолжил я мысленно тираду доктора.

Кстати на Лариску, как на женщину в самом соку, единственный из всех сопровождающих первого секретаря среагировал Леонид Ильич Брежнев. Косыгин и Суслов наоборот внимательно, взором учёных естествоиспытателей, разглядывали меня. А что будет, если ему надавить на живот, — вопрошал их взгляд. Никита Сергеевич, между тем, присел рядом с моей кроватью.

— Ну, здравствуй, — излучая оптимизм начал он, — я смотрю, наша советская медицина творит чудеса! Пока вражьи голоса там, на западе, клевещут, что член сборной страны погиб, а он вот! Жив, здоров и упитан!

Хрущёв потрепал меня за щеку, как откормленного на убой поросёнка.

— Может, в космос меня ещё хотите запустить? — пробурчал я.

Никита Сергеевич весело захохотал, само собой, пришлось засмеяться всем, кто втиснулся в мою палату.

— Шутник! Молодец! Я шутников люблю! — похохатывая, сказал первый секретарь.

— Могу ещё и анекдот рассказать, — улыбнулся и я.

— Ну? — Хрущёв расслабленно раскинулся на стуле.

— На празднике пионер дарит первому секретарю партии цветы, то есть вам, — я переместился так, чтобы моя спина упёрлась в спинку кровати, — а правда, что вы запустили не только спутник в космос, но и сельское хозяйство? Спрашивает он. Кто тебе это сказал? Удивляется Никита Сергеевич. Папа! Весело отвечает пионер. Передай своему папе, что я умею сажать не только кукурузу!

В палате зависла напряжённая тишина. Цвет лица первого человека в государстве медленно стал меняться с розового на багровый. Хрущёв подскочил со стула.

— Это тебе отец рассказал! — взвился он.

— Я бы ему предал ваши пожелания, к сожалению, я из детского дома, — быстро ответил я.

— Это все вражьи голоса клевещут! — сам себя стал распылять Никита Сергеевич, — мерзавцы! Сволочи! Да у меня урожай хлеба в прошлом году целых 125 миллионов тонн! У меня только за счёт целины прибавка в сорок процентов! А одна Рязанская область почти три плана по мясу дала! Да мы все прилавки в магазинах продуктами скоро завалим!

— Знаю, читал я про Рязанскую область, — я махнул рукой, — этот ваш областной начальник у всех частников всю животину подчистую выгреб. Всех дойных коров и телят на убой отправил, да ещё и на стороне мяса прикупил. В следующем году на Рязани после рекорда липового голод начнётся.