— Спасибо, товарищи, мне очень понравилось. И то, что я увидела, и особенно то, как мы обо мне позаботились. Но мне уже, к сожалению, пора идти.

— Пани, а как же ваше обещание выступить тут и всех победить?

— А я как раз выступать и иду. Надеюсь, вам мое выступление понравится…

И под веселые смешки польских работяг я пошла к свои девочкам. Ну что, у них у всех тоже настроение было отличное, и к выступлению все они были готовы. И даже то, что автобус минут на двадцать задержался, никого не взволновало: всем было понятно, что «мы успеваем». В том числе и потому, что как раз в выступлениях был объявлен небольшой перерыв «для смены декораций» — а это еще минут пятнадцать дополнительной форы.

Я к девочкам даже подходить не стала: меня они увидели, полностью успокоились. А когда на сцену работники стали рояль выкатывать, те, что в черных костюмах были, без малейшего напоминания с моей стороны пошли и все микрофоны там подключать. Ну в самом деле, зачем еще звуки разные издавать, если их я могу просто «усилием мысли» куда надо направить…

А к оставшимся подошла польская ведущая и принялась девочек о чем-то расспрашивать. Очень удобный момент: девиц я подобрала довольно крупных, а полька была не сказать что великаншей, на фоне девочек она вообще ростом не выделялась. И тоже в светлом платье была одета, так что я тихо подошла, тихо всех девочек в лобик перецеловала… И сообщила ведущей «неприятное известие» о том, что Жанна заболела. И рассказала, что мы без нее делать собираемся. То есть «то же, что и с Жанной, только без Жанны». Так что через пятнадцать минут она вышла на сцену и объявила:

— С чувством печали хочу сообщить всем зрителям, что объявленная в программе лучшая советская юная певица Жанна Рождественская из-за болезни сегодня выступить не сможет, хотя мы и надеемся, что к заключительному концерту она поправится и там исполнит приготовленные ею для конкурса песни. Но это не повод расстраиваться: на смену павшему бойцу всегда приходит другой. И в команде Советского Союза замена: вместо сошедшего с трассы игрока на поле выходит уже играющий тренер!

Девочки не спеша вышли из-за… того, что можно было назвать кулисой. Две «девочки в белом» с контрабасами (а «девочки в черном» им их нести помогали), затем три виолончелистки, которые уже сами виолончели свои несли. Их зрители встречали бурными аплодисментами, и ими же, разве что чуть менее бурными, встретили и шестерых скрипачек — но падение бурности скорее всего объяснялось тем, что скрипки-то девочки несли, а смычков у них не было. Затем вышли четыре девочки, которым я назначила роль бэк-вокала, и они выстроились за ранее выкаченным на сцену роялем. Тут уже аплодисменты стали менее уверенными, но когда на сцену вышла Людочка с клависами (это просто две палочки, которыми нужно друг об друга стучать), аплодисменты снова вспыхнули: насколько я выяснила, концерты, где она солировала, в Польше по телевизору несколько раз показывали — то есть ее в лицо люди узнали, а пластинка с записью «L’amour Est Bleu» тут уже почти в полумиллионе копий разошлась.

А я тем временем сама к выходу на сцену готовилась. То есть я-то знала, что сыграть смогу точно что угодно и на чем угодно, а вот насчет спеть у меня все еще оставались определенные сомнения. И я решила попробовать поработать через «нулевой адрес» — ведь чучелка говорила, что он вообще нужен исключительно для того, чтобы я «могла управлять сама собой». Правда, сама себя я лоб поцеловать точно не могу, но наверняка же есть и иной способ «самоподключиться», чучелка не стала бы мне туфту гнать. То есть способ есть, но я его еще не знаю. Или знаю?

Я провела рукой по пересохшим от волнения губам, вытерла пот, выступивший у меня на лбу — и «увидела», как на «картинке» сцены кроме зеленых «юнитов» появилась еще одна светящаяся область. Не на сцене, а внизу картинки, посередине. Нежно-сиреневого цвета, и по всему телу пробежала легкая дрожь. И я «себя почувствовала» вообще всю — так что, когда ведущая дождалась окончания аплодисментов и на краю сцены снова повернулась к залу, я ей мысленно кивнула и неспешно направилась к роялю. Вся из себя в пурпурном костюме, в белой шелковой кофточке — и шла ровно столько времени, сколько польке потребовалось, чтобы объявить:

— Встречайте: самый популярный композитор Земли, создатель и руководитель ансамбля «Барабаны Страдивари», автор и режиссер одного из самых популярных в Европе фильма Елена Мария Аделита Есения… — я заставила ее мое имя полностью произнести, потому что чувствовала, что быстро я тут идти вообще не могу, но имя-то у меня для этих целей самое подходящее, так что когда она закончила на мажорной ноте моё именование «Гадина!», я как раз села за рояль. А когда она начала объявлять «И она исполнить для вас…» я почти полностью отключилась от «окружающей реальности», мысленно проверила, что Зоя включила магнитофоны на запись, правильно выставила эквалайзер — и отдала команду «начинать». Да, управление собой — дело-то, оказывается, непростое, требует полного погружения в процесс — но зато я точно знала, что теперь-то все точно получится. И, дождавшись нужного такта, запела…

Когда чучелка мне выдала умение играть на музыкальных инструментах, она, бестолковая, обучила меня игре сразу на всех, которые людям доступны. Насколько я помнила, разные там музыковеды до одури спорят, какие музыкальные инструменты люди придумали раньше всего — и с большим перевесом в этих спорах почему-то побеждали сторонники барабанов. Чушь же очевидная: ежу понятно, что даже клависы — две звонкие палки, издающие звуки при ударе друг о друга — люди стали использовать куда как раньше, чем какие-нибудь бубны. И уж гораздо раньше, чем стали дергать тетиву лука для извлечения из них чарующих звуков. Но еще раньше, задолго даже до того, как люди научились палками друг о друга стучать, они использовали куда как более мощный (в плане звукоизвлечения) инструмент: собственную глотку. Инструмент практически непревзойденный и универсальный — и я, оказывается, им тоже вполне прилично владела.

Не то чтобы «оказывается», у меня и раньше прекрасно получалось обучать детишек возможности их глоток публике демонстрировать, однако мои личные достижения в этой области были весьма скромными. Настолько скромными, что я на самом деле подписалась на выступление вместо Жанны исключительно в надежде на «флер славы» — но вдруг поняла, что если собой управлять как «посторонним человеком», то я могу себя заставить извлекать из горла звуки, в мирное время мне совершенно недоступные. То есть сама по себе я даже не знала, как рот правильно открывать, как воздух через свои связки пропускать — но вот если это делать не самой, а «по приказу извне» (хотя бы по собственному), то я могу все проделать даже не задумываясь и особо не напрягаясь. Правда, напрягаться тут уже требовалось чтобы «мной посторонней» управлять «снаружи», но это было уже совсем другим типом напряжения…

Честно говоря, я вовсе не собиралась обирать младшую из талантливых сестренок Ни Храонин, разве что малость отщипнуть у нее, да и вообще мне из всего ее творчества меньше десятка песен зашли, так что тут и воровать было практически нечего. То есть все же кое-что было, и оно от меня никуда уже не денется: девчонка-то еще вовсе сопля неумытая, пять лет всего, она ничего написать не успела так как даже буквы пока что не выучила… А с буквами было очень интересно, и я, исполняя «под управлением» очень хорошо знакомую мне песню, полностью под этим управлением находясь, ни на что вообще не отвлекалась — а вот я «управляющая» команду отдала и за песней так, краем уха только следила, чтобы при необходимости что-то быстренько подправить. И в основном размышляла о странностях человеческого общения. В смысле, языковых странностей…

Например, число людей в мире, для которых родным является язык, официально именуемый «Gaeilge na hÉireann», составляет примерно шестьдесят пять тысяч. Но эти, прямо скажем, довольно немногочисленные носители языка используют целых четыре диалекта, отличающихся друг от друга больше, чем, скажем, русский от болгарского. То есть фонетически отличающийся, письменность у них, слава богу, одинаковая. А вот произношение… если кто-то считает, что правила произношения в английском странные и непонятные, тот, следовательно, ирландский гэльский разве что по названию знает. То есть, допустим, как слово «Eithne» (что в переводе означает «ядро») может прочитаться как «Итни», мне, в принципе, было понятно, но вот как оно могло прочитаться так, как в родной деревне этой соплюшки, я постигнуть не смогла.