— Рагнар, — прошептала она, и голос стал совсем тихим. — Передай старому упрямцу, что я была неправа. Насчёт каравана. Он поступил правильно, а я нет. Пятнадцать лет хотела ему это сказать, и пятнадцать лет… гордость… мешала.

Горло мне перехватило. Пятнадцать лет ссоры, пятнадцать лет непрощения, и вот — на пороге смерти — слова, которые Рагнар ждал полтора десятилетия. Которые он услышит только в моём пересказе. И то если я выживу.

— Скажу, — пообещал я.

Марта кивнула. Хватка на моём рукаве ослабла. Единственный глаз уставился куда-то мимо меня, в потолок, через пробоину, в ночное небо, где между клубами дыма мерцали три луны.

— Пираты не просят пощады, — произнесла она, и голос был уже еле слышен, как шелест песка по камню. — И не извиняются. Но иногда жалеют. Иногда жалеют очень сильно.

Затуманенный взгляд её застыл. Грудь замерла на судорожном вдохе, рука соскользнула с моего рукава и упала на колени — ладонью вверх, будто Марта протягивала кому-то невидимому последнее рукопожатие.

Железная Марта, бывшая хозяйка Порт-Каракума, член Совета Капитанов, женщина, которая никогда никого не прощала, кроме одного раза, последнего, когда было уже слишком поздно.

Я стоял на коленях в луже остывшей крови и смотрел на мёртвое лицо. В прошлой жизни я терял коллег. Одних увольняли, другие уходили сами, один умер от инфаркта на корпоративе, прямо между оливье и танцами.

Тогда я чувствовал неловкость, растерянность, глухое сочувствие. Здесь я ощутил только злость. Чистую, ровную злость на империю, которая уничтожает города и людей — с обыденностью утреннего совещания. На машину в сердце Пустыни, которая превратила мир в сухую могилу. На себя самого, потому что я опоздал.

Тогда я мысленно выдал себе затрещину и встряхнулся.

Не время скорбеть. Время действовать.

Я поднялся и пошёл в кабинет. Дверь была заперта, хотя замок был заметно покорёжен — видимо имперцы пытались взломать, но не успели. Я ударил ногой, и замок окончательно вылетел из гнезда. Кабинет Марты выглядел точно так же, как я его помнил: массивное кресло, полки с картами, два сундука у стены.

И сейф. Железный ящик, вмурованный в каменную стену за стеллажом с книгами. Казавшийся неподъёмный стеллаж сдвинуло взрывной волной, обнажив тускло поблескивающую дверцу с круглой ручкой хитрого засова. Многие в этом мире даже не догадывались о существовании подобных устройств, но я-то, в прошлом офисный работник, разобрался сразу.

Три-восемь-семь-пять. Пальцы всё равно дрожали, когда я крутил колёсико, и мне пришлось начать сначала дважды, прежде чем механизм щёлкнул и дверца открылась.

Внутри лежало настоящее сокровище. Кристалл Воды невероятной чистоты, который мы с командой добыли из Храма Утопленников для Марты в качестве платы за убежище и лечение. Он лежал в бархатном мешочке, и даже сквозь ткань пробивалось мягкое голубоватое свечение, живое и пульсирующее, как сердцебиение. Я распустил завязки на бархатной ткани и, достав его, чуть приподнял на ладони.

Мир изменился мгновенно. Влага из воздуха потянулась ко мне, как железные опилки к магниту. Я почувствовал каждую каплю, рассеянную в горячем душном дыму, затопившем каньон. Ощутил реку внизу, мощную, живую, готовую подчиниться. Ощутил конденсат на каменных стенах, даже пот на лицах бегущих людей. Вода была повсюду, и с кристаллом в руке она снова стала моим послушным оружием.

Я бережно убрал кристалл за пазуху и вновь заглянул в сейф.

У дальней стенки лежала стопка золотых монет, свёрнутый пергамент и серебряный перстень с якорем. Я забрал золото и пергамент, а вот перстень оставил. Он принадлежал Марте, и мародёрствовать, грабя мёртвую женщину, которая только что отдала мне кристалл, было бы подлостью, на которую я не был готов. Может быть, потом, когда совесть огрубеет окончательно, но не сегодня.

Выйдя из кабинета, я остановился рядом с телом Марты. Наклонился и закрыл ей глаз. Кожа была ещё тёплой… Но времени на сожаления и скорбь уже не было; я выпрямился, шагнул к столу, собираясь с мыслями, а затем развернулся и побежал к лестнице.

Вниз по ступеням. По коридору, мимо покойников, через приоткрытые двери на улицу…

И замер.

На площадке перед резиденцией меня ждали. Полукругом, перекрывая единственный путь к отступлению, стояли двенадцать имперских солдат, и каждый целился в меня из арбалета. Болты были на ложе, тетивы натянуты, пальцы лежали на спусковых рычагах.

А Шуссувы нигде не было. Волк, видимо, нарвался-таки на сведующего противника и вернулся назад под печать, пока я был в доме. Только сейчас я осознал, что призыв обошёлся дороже, чем я рассчитывал. Голова кружилась, перед глазами плясали чёрные точки, и тело ощущалось тяжёлым и неповоротливым, как после двух суток без сна.

Посреди полукольца стоял офицер. Молодой, лет двадцати пяти, с аккуратной бородкой и золотыми нашивками на плече. В его глазах не было ни страха, ни ярости -только профессиональная сосредоточенность человека, который получил важное задание и намерен выполнить его качественно.

— Стоять! — скомандовал офицер. — То, что ты взял, опустить на землю! Медленно!

Я замер на пороге. Кристалл Воды лежал за пазухой, и его свечение пробивалось сквозь ткань куртки мягким голубоватым ореолом. Имперцы видели это свечение — и они не стреляли.

Двенадцать арбалетов, заряженных и нацеленных — и ни одного выстрела. В голове щёлкнуло. Профессиональная оценка ситуации: они боятся повредить кристалл. Арбалетный болт, попавший в этот поистине бесценный камень, может расколоть его или вызвать неконтролируемый выброс энергии.

Кристалл Воды такой чистоты стоит больше, чем весь этот десантный отряд со всей его амуницией и жалованьем за десять лет. Они получили приказ захватить артефакт целым. А это значит, что стрелять в область моей груди, где лежит кристалл, они не станут.

— Предмет из кармана — на землю! — повторил офицер. — Второго предупреждения не будет!

Будет. Потому что стрелять ты не можешь. И мы оба это знаем.

Я медленно потянулся за пазуху. Офицер напрягся, арбалетчики прицелились точнее, но ни один не рискнул пальнуть без команды. И в это же самое время другая рука моя, отчасти скрытая полуоткрытой дверью, нырнула во внешний карман куртки и нащупала там маленькое тёплое тельце.

Акула спала, свернувшись клубком, и при моём прикосновении сонно дёрнула хвостом. Впрочем пробуждение её было вознаграждено сытным завтраком. В кулаке у меня были зажаты несколько тонких полосок просоленной до каменной твёрдости речной рыбы. Я прихватил их со стола машинально — чего пропадать добру? Но самому подзакусить ими так и не пришлось. Из кармана раздалось довольное урчание.

— Извини, малышка, — прошептал я. — Рабочий день начинается.

С этими словами я, продолжая неловко шарить во внутреннем кармане, словно никак не могу ухватить заветный кристалл, выхватил акулу и подбросил её в воздух.

Рыбёшка кувыркнулась, расправила плавники и на мгновение зависла в воздухе, маленькая, нелепая, размером с кулак, с чёрными глазками-бусинками, в которых отражалось зарево горящего города. Имперцы уставились на неё с выражениями, которые в другой обстановке заставили бы меня расхохотаться. Двенадцать взрослых мужчин в боевых доспехах разглядывали летающую рыбу, не понимая, что происходит.

Офицер сообразил первым.

— Стреляйте! — заорал он, и голос его сорвался на визг. — Стреляйте, это демон!

Но было поздно — акула уже начала стремительно расти.

Процесс занял секунды три, но мне показалось, что я наблюдаю его в замедленной съёмке. Крошечное тельце растянулось, раздулось, распухло, как воздушный шар, в который нагнетают гелий. Через секунду она была размером с собаку. Через две — с верблюда. Через три — десятиметровая громадина заслонила полнеба, и нависла над нами, раскрыв пасть, полную зубов размером с кулак, и из этой пасти раздался рёв, от которого у ближайших солдат подогнулись колени.