А Оля Кузьмина (я решила, что Союзу и одной Гадины хватит и записала дочку под фамилией бабушки Натальи) поступила в школу, прилежно в ней училась, а ближе к окончанию записалась на курсы, на которых готовили школьников к поступлению в МИФИ. И мир оказался действительно тесным: у нее в группе преподавание вел молодой аспирант, который оказался младшим сыном моих родителей «из прошлой жизни». Глядишь, и моя старая фамилия Оле понравится, по крайней мере к этому все и шло…

Жалко, что я не узнаю, чем это все закончится. Я снова подошла к чучелке:

— Привет, а сейчас-то что со мной случилось?

— Привет, забавная матрица, что-то ты к нам зачастила. Несчастный случай, в тебя попал обломок какого-то спутника. Какая-то ты невезучая: тело снова не получится повторно использовать, его вообще на орбите поймали через две недели после аварии, сама можешь представить, что с ним за это время в вакууме произошло.

— Да уж, действительно обидно… То есть еще раз мне стать живой не выйдет?

— Сейчас… сейчас можно твой разум вернуть в тело твоей дочки, и тогда вы уже втроем в нем существовать будете.

— Нет уж, моего ей разума точно не надо, я же той еще Гадиной была. А… ты можешь сделать так, чтобы Оля не сильно по моему поводу переживала? Даже если меня не будет, не хочу, чтобы дочке от этого стало плохо.

— Могу. Ты с ней иногда сможешь встречаться, во сне. В ее сне, но она будет знать, что ты окончательно не погибла, и сны эти она не будет забывать. А с тобой… Тебе-то точно спешить некуда, можешь пока со мной остаться. Мы… я научу тебя, и мы сможем издали за тем, что у вас там на Земле происходит, наблюдать. А попозже может и поучится тебе что-то подобрать, чтобы тебе туда вернуться. Гарантии я не дам… то есть не гарантирую, что получится это относительно быстро проделать: тут время не такое, как у вас на Земле, и даже пространство не такое, но это вообще не важно. И за дочку не беспокойся: ей от тебя в наследство здоровье передалось великолепное, выносливость, терпение… все хорошо с ней будет. А если что не так пойдет, то ты ей сможешь и подсказать, как проблемы решать. Не всегда конечно: про время я тебе уже говорила, но если очень будет нужно, я тебе помогу. Ну что, остаешься?

— А у меня что, есть выбор?

— Выбор у каждого разумного есть, и твой выбор о будущем твоей дочери мне понравился. А сейчас садись рядом и поговори с дочкой: она еще не знает, что с тобой случилось, обломок тебе в голову попал минуту назад по ее времени. А что ей сказать, сама решай. И можешь не спешить: у тебя тут времени сколько угодно. Вечность, вы это так называете…

Домой Валерий Кимович ехал не спеша, ПДД вообще не нарушая. Разрешено ехать сто десять — и с такой скоростью и ехал. А что: днем дорога была свободной, его вообще никто не обгонял и злобно не гудел за то, что он катился так по второй полосе. Не обгонял в том числе и потому, что за ним сразу по двум полосам рядом ехали две других машины, белых с голубой полосой и надписью «ДПС» на дверях. Но Валерий Кимович не нарушал не из-за ехавших сзади красивых автомобильчиков, а просто потому, что его «антиквариат» на колесах после приведения его в состояние «лучше нового» именно на семидесяти милях в час обеспечивал максимальную экономию топлива. Точнее, от шестидесяти пяти до семидесяти, а бензин-то нынче дорог! Так что скорость он набрал, включил круиз-контроль и теперь просто держался за руль, вообще убрав ноги с педалей.

Но оказалось, что сделал он так напрасно: сначала Валерий Кимович увидел, как мчащаяся по встречной полосе фура слегка дернулась и начала как-то резко уходить на обочину. А последним, что он увидел, было колесом этой фуры, подпрыгнувшим на каком-то уступе и перелетевшим через разделительный барьер. И летящим ему прямо в лоб. А последнее, что он подумал — что эту антикварную эксклюзивную машинку после такого столкновения починить будет ну очень сложно и очень, очень недешево…

В себя Валерий Кимович приходил с трудом: ему казалось, что его переехал трактор, причем гусеничный, с грунтозацепами на каждом звене гусеницы, отчего болело вообще все, включая даже то, что болеть вроде бы и не должно. Поэтому ему казалось, что вокруг него суетятся какие-то непонятные и раздражающие тени — но постепенно боль уходила и бесплотные тени начали превращаться в обычных людей.

— Ну вот, — наконец и неразброчивые звуки обрели форму понятных человеческих слов, — после того, как я поставил укол морфина, он начал приходить в себя.

— Доктор, а вы уверены, что он перестал кричать потому что ваш укол помог? — Валерий Кимович услышал другой, и тоже мужской голос. — А не по причине, что он уже отходит?

— Вне всяких сомнений, да и с чего бы ему отходить-то? Кости, слава богу, все целы, правда выглядит он будто куклой послужил в кулачном бою, но повреждения все скорее мускульные, я не вижу, что органам внутренним какой-то ущерб получен. А морфин, знаете ли, как раз боль и удаляет, вот, сами смотрите, — Валерий Кимович почувствовал, как ему кто-то приподнимает веко, — зрачки уже не расширены до невозможности, стало быть боль отступает. Хабитус у господина гимназиста, конечно, слабоват, но он еще все же юноша, природа быстро свое возьмет. И еще: от морфина возбуждение его будет крайне слабым, так что, думаю, минут через пять, как он окончательно в себя придет, ему можно будет все и сказать. Даже лучше нынче же ему рассказать: пока морфин действует, он куда как спокойнее новость переживет.

— Спасибо! Сколько я вам должен?

— Да помилуй бог, это точно слишком будет! За вызов во внеурочное время, думаю, десяти рублей будет весьма достаточно, а медикамент — он нынче недорог.

Валерий Кимович открыл глаза и увидел, как один мужчина в странной форме аккуратно укладывал какие-то разноцветные бумажки в большой кошелек, а другой, запихивая что-то в карман старомодного пиджака и заметив, что лежащий открыл глаза, продолжил:

— Вот он уже и очухался. Я вам отдельно посоветую более морфина ему не давать, ибо в Германии нынче морфинистов многие тысячи насчитывается, так как больно уж быстро он в привычку входит. Александр, — и Валерий Кимович с удивлением понял, что этот товарищ к нему обращается, — к вам довольно скоро боль вернется, но вы уж потерпите. Вы водку-то пьете уже? Так если невмоготу будет, лучше уж водочки примите, но в меру, лафитничек, не более. И выздоравливайте, а я к вам завтра до обеда еще зайду…

К вечеру Валерий Кимович, даже не испытав ни малейшего удивления (видимо, из-за воздействия морфия) узнал, что теперь его зовут Александром Алексеевичем, а работает он гимназистом, поскольку лет ему от роду всего семнадцать. И что он теперь — круглый сирота, так как попал он в аварию (оторвавшийся от поезда товарный вагон, свалившись с дороги на повороте, рухнул на коляску, в которой он с родителями куда-то ехал, после чего он единственный в аварии и выжил). И из родни (причем очень дальней) у него остался только директор гимназии, в которой Александр учился, и этот родственник теперь оформлял над ним попечительство. И это было очень важно, так как по закону «управлять имуществом и заключать договора» можно было с семнадцати лет при наличии попечителя, а без него это право человек (дворянин) обретал лишь в двадцать один год — а Александр, оказывается, был как раз дворянином и кое-каким имуществом владел. Правда, и дворянство было не особо важным, и имущество было каким-то… сомнительным, но, по словам Павла Константиновича (как раз директора гимназии) если его продать, то какие-то дополнительные деньги получить за это было возможно. Но сколько можно будет получить денег и вообще что тут сейчас почем, Валерий Кимович и понятия не имел. И, как он с глубокой печалью подумал на следующее утро, он вообще не имел ни малейшего понятия просто ни о чем: книжки про попаданцев он читал, но там какие-то «знания прежнего хозяина тела» оставались — у тут вообще ничего. Полный ноль.