— Я вынужден буду уменьшить вашу перемену на пять минут! — успокоил разом всех физик.

— Извините, до свидания, — сказала Тина Соколова и покинула кабинет.

Я же спешно собрал все свои школьные принадлежности в портфель, и под удивленный взгляд Бориса Евсеевича пошел на выход.

— Это что за броуновское движение на уроке? — остановил меня учитель физики.

— Если смотреть с теоретической точки зрения, то вы в корне неправы, коллега, — я медленно продвинулся к двери, — броуновское — это же хаотичное движение. А у меня оно строго прямолинейное. Больше тройки вы мне все равно за год не поставите, а хорошая характеристика на дороге не валяется. Поэтому, иду готовиться к турниру по шахматам. Нужно периодику полистать.

— Вы серьезно намереваетесь выиграть турнир? — удивился Крюков.

— Глупо принимать участи в соревновании, если ты не имеешь даже надежды победить в нем, — так же удивленно ответил я, — может быть, вы хотите заключить пари?

— Извольте, — физиком, по всей видимости, обуял азарт, — если вы попадете в призы, то я вам поставлю итоговую четверку за год.

— Отлично, — я протянул руку преподавателю, — а если я выиграю, то вы мне поставите пять!

— Этому никогда не бывать! — физик сжал мою ладонь своей и сам же разбил свободной рукой наше рукопожатие.

— Ненормальный, — сказал физик, когда я уже закрывал за собой дверь.

И мне в голову пришла отличная строчка для песни на мелодию «I Will Survive».

— Преданы мечты, сожжены мосты, Был этот мир таким большим, пока едины были мы, — намурлыкал я себе под нос.

Я быстро пробежался до пионерской комнаты, чтобы удачная строчка не успела вылететь из моей дырявой головы. Вместо Тины Соколовой, там я обнаружил двух старшеклассниц, которые рисовали объявление в школьную стенгазету.

— Привет, — поздоровался я и посмотрел, что успели набросать на лист четвёртого формата девчонки.

Надпись, шахматный турнир, старательно выводила одна девушка широким двухсантиметровым пером. Ее же коллега по стенгазете выбирала из стопки старых открыток подходящий по смыслу рисунок.

— Тебе чего? — недовольно хором спросили девчонки, вместо вежливого приветствия здравствуйте.

— Мамонт попросил проконтролировать, — соврал я, сославшись на нашего директора школы, Владимира Семеновича Мамонтова, — чтобы все было чики-пуки с идеологической точки зрения. А то молодежь нынче пошла плохо подкованная в этом вопросе.

— А ты прямо такой подкованный? — с вызовом спросила одна старшеклассница, оторвавшись от стопки открыток.

Она была так худа, что стоя против окна, мне показалось, что солнце просвечивает сквозь ее балетную фигуру.

— А то, — я наигранно развел руки в стороны, — вот вы сейчас нарисуете на картинке Алехина, он, конечно, наш, русский, но играл с немцами во время войны на оккупированной территории. Или, например, нарисуете героев молодогвардейцев, а, между прочим, еще до конца не ясно, кто оказался предателем в этой организации.

— А что тогда рисовать? — удивилась вторая девчонка, которая уже закончила, выводит надпись, про шахматный турнир.

— Не что, а кого, — поправил я девушку, — Мамонт сказал изобразить Никиту Сергеевича Хрущева, который вместо кукурузы держит в кулаке белого ферзя.

— Ой, — испугалась балерина, — я не умею рисовать Никиту Сергеевича.

— А ты комсомолка? — я с жалостью посмотрел на симпатичное и в то же время растерянное лицо девушки.

— Да, — тихо пролепетала она.

— Тогда придется комсомольский билет положить на стол, — сказал я, еле сдерживаясь от смеха.

И пока обе девчонки, чуть-чуть было, не устроили из слез небольшой спонтанный Ниагарский водопад, я открыл книжный шкаф с методическими пособиями и нашел старую потертую шахматную доску.

— Не комплект, — прокомментировал я, рассматривая фигуры, спрятанные в деревянном, в черно белую клетку, футляре, — под мою ответственность! Будете рисовать белого короля и черного ферзя.

Я поставил обе фигурки рядом.

— Если Мамонт спросит, а где изображение Никиты Сергеевича Хрущева, то скажете, что Крутов, то есть я, вам ничего про него не говорил, — я подмигнул девчонкам.

— Так тебе же попадет, — вновь не успев порадоваться, расстроилась совестливая балерина.

Кстати говоря, в той жизни я уже давно отвык от подобных естественных проявлений человеческой порядочности.

— За меня можете не переживать, — я махнул рукой, — комсомольского билета у меня нет, школу заканчиваю через десять дней, оценки меня вообще не волнуют. И как писал Гегель в «Феноменологии духа», — нищему пожар не страшен.

Наконец девчонки заулыбались.

— Но у меня одно условие, — я тихо по-заговорщицки зашептал, — я немного тут порепетирую, и вы мне не мешаете. А то в субботу очередная дискотека, а песен у нас маловато будет.

— Неужели вы все сами сочиняете? — удивилась балерина.

— А то! — усмехнулся я, и уселся в уголок, где стал тренькать на обесточенной гитаре, напевая слова новой песни на мотив «I Will Survive».

Слова давались с превеликим трудом, цедились, можно сказать, по капельке. И я так увлекся, что даже подпрыгнул от неожиданности, когда услышал звонок на перемену. Что ж, первый куплет у меня написался, но с припевом дело обстояли крайне не важно.

По гудящему как улей, школьному корриду, сквозь ураган носящейся туда и сюда малышни, я как ледокол протиснулся к своим друзьям.

— Санька, — обратился я к другу, — если будут спрашивать, где Крутов, скажешь, что уехал в Ленинскую библиотеку конспектировать труды Маркса и Энгельса.

— Чего это вдруг? — удивился Зёма.

— Отстает комсомольская ячейка в среде заводской молодежи, в которую мы с тобой скоро вольемся, — я похлопал его по плечу, — слишком много таких темных и не сознательных элементов в ней, как ты. Поэтому пора переламывать ситуацию в корне.

— Кто если не мы! — неожиданно влез в разговор Вадька.

— Точно, — я пожал руку нашему крепышу, и мы все дружно захохотали.

— А ты вообще сдавать выпускные экзамены собираешься? — заволновалась Наташка.

— Ну, если мне их не поставят автоматом, то придется снизойти, — я приобнял свою подругу, — друзья, через три урока у нас репетиция в актовом зале, попрошу всех без опозданий, у меня к вам будет серьезный разговор.

Я обратил внимание на нескладную фигуру нашего одноклассника Виталика, который сделал всю электронику нашему ВИА. Он одиноко стоял у соседнего окна и листал какой-то технический журнал. Совсем вылетело из головы, вспомнил я, нам же нужны микрофоны, и лучше три штуки.

— Виталя! — я окрикнул товарища, и подошёл к нему, — у меня к тебе дело на сто тысяч пятьсот миллионов!

— У меня таких денег нет, — вздрогнул паренек.

— Нужно срочно сконструировать три микрофона, возьмешься? С оплатой договоримся, — я негромко сказал ему прямо в ухо.

— Можно, — Виталик пожал плечами, — схему я спаяю, а корпус из чего будет?

— А корпус мы сделаем титановый, — я улыбнулся, — шучу, из дерева коробочку сделаем и сеточку поставим, чтобы мембрану не заплевывать. Кстати как тебе наша дискотека?

— А меня не пустили, — Виталик посмотрел на меня грустными глазами обиженного щенка, — нужно было десять рублей за билет заплатить.

— Какой билет для своих? — я пожал плечами, — хотя чему я удивляюсь, разве можно быть таким мямлей? Скромность это хорошо, но в разумных пределах. В субботу подойдешь ко мне, лично сам проведу тебя вместе с подружкой.

— У меня ее нет, — Виталик совсем потерялся.

— Значит урок номер один, по искоренению ложной скромности, — я его дружески ткнул кулаком в грудь, — подойдешь к понравившейся девчонке и скажешь, пошли на дискотеку, у меня есть лишний билет.

— Я не смогу, — забубнил одноклассник.

— А кому легко, ладно мне пора, микрофоны нужны, чем раньше, тем лучше, — я пожал ему руку и двинулся прочь из школы.

Три свободных часа, которые мне удалось для себя организовать, я решил потратить на размышления о будущем. И просто бесцельно побрел в сторону сквера. Мне определённо нравился наш Измайловский район. Очень аккуратные трехэтажные и двухэтажные домики, напоминавшие мне из той жизни чистенькие греческие деревни. Среди такой архитектуры даже люди, нашего района были добрее и улыбчивее.