— Вот повезло-то, — прохрипел он, пуская кровавые пузыри. — В бою погиб, как настоящий воин. Покойный отец сейчас гордится мной. Он всегда считал, что я его позор. А я сяду в один круг с храбрецами своего народа. Мне не стыдно будет взглянуть им в глаза. Я расскажу, как умер, и они примут меня, как равного.

— Вот дурак, — я присел рядом. — А о жене и ребенке ты подумал?

— Элеонора поймет, — он устало прикрыл глаза. — Она знает, что для урука умереть в честном бою — лучшая участь из всех возможных. Душа труса будет вечно страдать. А я не трус. Просто я цветы очень люблю…

— Па! Ты плохой! — услышал я плаксивый детский голос в голове. — Нельзя на небо! Ашока плакать будет! Мама а-та-та тебе по попе! Нельзя на небо! Не пущу!

Над головой Чаки я увидел яркую тучку, которая закрутилась крошечным смерчем. Он был ослепительно-белым, а потом начал расти, то и дело вспыхивая проблесками молний, выбросивших в эфир целую свору бесплотных теней. Призрачные фигуры окружили Чаку со всех сторон, закрывая руками его раны. Урук, только что умиравший, открыл глаза и прошептал в недюжинном испуге.

— Духи предков! Мой сын призвал духов предков!

— Дядя! Дядя хороший! — вновь услышал я. И это явно говорилось мне. — Люблю папу. Хозяин поможет. Приведи сюда. Папе нельзя на небо. Ашока плакать будет! А мама ругаться. А потом тоже плакать. Нельзя! Это мой папа… Никому не отдам… Иди скорее, дядя. Не смогу долго…

— Дом обыщите, — сказал я Василию. — Найдите, где стоит всё видеонаблюдение, и разбейте его в крошево. А я пошел в подвал. Котенок там. Он совсем рядом. Митяй! Веди! Грак, ты со мной. Поможешь дверь открыть.

— Надо ускориться, — хмуро сказал Василий. — Сюда уже вызвали подмогу.

— Не вызвали, — возразила Наташка, которая без спросу вошла в холл и теперь в ужасе зажимала нос. — Хтонь вышла за пределы дома, и она блокирует радиоэфир. Пока здесь Хозяин, ни одно устройство просто не сработает.

Дерьмовое предчувствие превратилось в абсолютную уверенность, а уверенность — в действие. Христофор Аркадьевич вместе с учеными и бессменным Прокофием спустились в подвал, имея из света только небольшой огненный шар, который плыл перед ними. Зачем с ними увязался дворецкий, граф так и не понял. Впрочем, тот стоял с запасом свечей, а на его тупой холуйской физиономии был написан такой страх перед творящимся на улице, что Христофор Аркадьевич махнул ему: за мной, мол, иди. Рядом с хозяином всяко безопасней будет. Граф двинул бровью, и услужливо слуга выхватил из его рук драгоценный фолиант, в котором и содержался весь ритуал.

Старинная инкунабула хранилась в библиотеке рода уже не первое столетие. Размер она имела весьма почтенный, и видом, и весом напоминая больше чемодан, чем книгу. Существовала она в единственном экземпляре, а если сие и не так, то о том граф ничего не знал. Перенос магического ядра бессмертной сущности — возможность редчайшая, которая не каждое столетие выпадает. Взять его у взрослой особи — все равно что у голодного волка кусок мяса из пасти вырвать. А вот дитя Хозяина волшебного леса подходит для этой цели как нельзя лучше.

Граф увидел пантеру с детенышами, когда на лесной поляне наложил заклинание Обратного времени. Это такая удача, что даже боль от смерти непутевого сыночка Петруши немного отступила. Он таких Петруш еще десяток настрогает, если понадобится. Это несложно, когда ты практически бессмертен. И даже старуха жена ему не помеха. Великим магам людская мораль — обуза. Они стоят выше нее. А он, Матюшкин Христофор Аркадьевич, через пару часов именно таким магом и станет. Его только одно беспокоило: котенок терял силы каждую минуту. Жить ему осталось совсем немного. А потому даже судьба собственного дома и охраны графа сейчас волновали мало. Если он не успеет провести ритуал, то все его жертвы напрасны. Сын погиб, огромные деньги потрачены, Хтонь разливается на месте родового поместья. Все это должно окупиться сторицей.

— Держать дом! — бросил граф своей охране, собравшейся в холле дворца. — А вход в подвал держать особенно.

Дружинники кивнули, не задавая лишних вопросов. Это была их работа. Уже захлопнув за собой дверь подвала, граф услышал натужный хруст дубовых створок, дикий, пробирающий до печенок орочий рев, вопли умирающих и выстрелы. Но он уже мыслями был далеко отсюда. Трое магов-алхимиков, трясущихся от ужаса, шли за ним, пугливо разглядывая стены, затянутые ковром фиолетового мха. Под ногами шныряли крысы, по размеру и повадкам напоминавшие небольших собак, а потолок сочился невесть откуда взявшейся влагой. Здесь стало нестерпимо жарко, и то и дело на головы идущим падали горячие капли. Пахло в подвале болотом и, если бы не плывший впереди огненный шарик, не было бы видено ни зги. Крыс граф бил короткими разрядами силы, и они с визгом убегали, воняя страхом и паленой шерстью.

— Проклятье! — выругался Христофор Аркадьевич, увидев, что подновленные недавно печати светятся тускло, едва не потухнув. — Да сколько же в тебе силы, мелкая ты тварь!

— Думаю, уже совсем немного, ваша светлость, — ответил один из магов, когда дверь открылась. — Сущность выглядит весьма слабой. Она вложила всю свою силу в формирование Хтони. А когда она погибнет… Я даже думать об этом не хочу…

— Так не затягивайте! Несите сюда зелья! — зарычал граф, устанавливая инкунабулу на специальную подставку и открыв ее на нужной странице. — Прокофий! Свечи зажги! Эта кошка тянет из меня все силы. Не могу шар света держать.

Слуга послушно расставил свечи, где только смог, и зажег, залив камеру желтоватыми бликами света. Алхимики выложили на столик пузырьки с зельями, тщательно сверясь со списком. Они то и дело переругивались негромко, когда выяснялось, что кто-то из них напутал, и тогда пузырьки меняли местами.

— Это не изумрудный! Это свет свежей сосновой хвои! Неуч ты! — то и дело слышал краем уха Христофор Аркадьевич сдавленные ругательства.

— А запах! Ты запах не чуешь! Позор ты всего нашего факультета! Это же запах ванили! А должен быть какой? А?

— Проклятье, — уныло соглашался первый. — И впрямь, ваниль. Тут слишком темно, коллеги. Примите мои извинения…

Граф не обращал внимания на пререкания магов. Он читал заклятия. Ритуал переноса весьма сложен. Чтение заклинаний сменялось приемом определенных зелий. И ни ошибиться, ни прервать ритуал нельзя. Последствия этого совершенно неизвестны.

Пятеро людей стояли в тесной камере, невольно отдавая свою энергию крошечному существу, которое понемногу наливалось силой. Вновь заблестела шерстка, исчезли ребра, грозившие проткнуть кожу, а дыхание стало сильным и ровным. В груди котенка наливалось ярким светом магическое ядро, которое было еще очень слабо. Оно занимало не все тело великой сущности, как раньше, а лишь малую его часть. От ядра потянулась толстая нить к графу Матюшкину, голос которого звучал все громче и громче. Он читал одно заклинание за другим, последовательно выпивая то одно зелье, то другое. И даже грохот ударов, посыпавшихся на дверь подвала, не мог отвлечь его от проведения ритуала. Дверь крепка, и он сам запер ее на толстенный засов.

— Дверь сорвали! — неверящим голосом произнес Прокофий. — Да как же это возможно? Такое человеку не под силу. Получается, сюда идут! Тогда пора…

Дворецкий подошел к своему господину и легонько ткнул его пальцем в поясницу. Разряд силы пронзил тело графа, и он упал на спину, выгнувшись дугой от невыносимой боли. Он смотрел на человека, которого знал всю свою жизнь, и ничего не понимал. А Прокофий разгладил бакенбарды и следующим разрядом уложил всех троих алхимиков, застывших в ужасе.

— Т-ты ч-чего! — простучал зубами парализованный граф. — Т-ты к-как сумел? П-прокофий… Я же т-тебя…

— Я это возьму, — лениво показал рукой на котенка дворецкий. — Король Феанор получит то, что принадлежит ему по праву. И я не Прокофий. Твой слуга лежит с простреленной головой в моей комнате. Это всего лишь морок. Ты, деревенщина, посчитал себя самым умным? Хотел свалить мое убийство на орка-аптекаря? Ай-яй-яй! Как нехорошо. Кстати, а почему ты еще не сдох? Надо исправить это упущение…