— Ну что, Гадина, красивую железяку ты нам показала, спасибо тебе за это, ну а мы уже, пожалуй, пойдем. Только ты насчет талантища своего невероятного высказалась… неправильно.

— Да знаю я, правильно было бы говорить «гениальность непревзойденная и обаяние неотразимое», но бабуля просила меня поскромнее быть, вот я и стараюсь.

— А в чем твои гениальность и обаяние выражаются? Мне просто интересно…

— Ну, хотя бы в том, что я заставила кучу людей мне эти железки сделать — это я про обаяние. А гениальность — это то, что я заставила делать их именно тех людей, которые их сделать могли. Всю кинематику тут разрабатывали пилюгинцы, элементную базу электроники мне фрязинцы разработали и изготовили, разные другие по мелочи всякого наделали. Привод кассетника мне у Решетнева просчитали — а я тут разве что кассеты сама придумала и детальки вместе собрала. Но собрать их и школьники на уроке труда смогли бы…

— Интересно, а почему тебе пилюгинцы с фрязинцами все делали? — удивился Владимир Ефимович.

— Я их обаянием взяла, совершено, между прочим, неотразимым.

— Ну ладно, рабочим ты, допустим, денег дала — ты всегда так делаешь, а руководство предприятий…

— Вон, в окошко посмотрите: там два дома жилых недостроенных стоят. Но уже в Загорске заработала новая кирпичная линия и дома достроят быстро, тем более и лифты сюда уже из Клина придут. А я всем руководителям тех предприятий рассказала, как такие дома можно быстро и недорого хозспособом выстроить…

— Ничего себе недорого! — возмутился уже Леонид Ильич. — Они же куда как дороже…

— Мне МАРХИсты домики пересчитали, в свете нового кирпичного заводика, и получается, что такой дом встанет дешевле панельки-хрущобы.

— Какой панельки? — Брежнев не удержался, заржал буквально. — Что, в самом деле дешевле? Что-то я сомневаюсь.

— Ну, дешевле, если по метрам считать, просто квартиры тут побольше, чем в панельках. Сильно побольше, зато куда как лучше. И это здесь, а там, где рядом нет комбинатов ЖБК, они просто дешевле окажутся, ведь возить-то всего на стройку придется куда как меньше тяжестей разных. И на отопление меньше энергии уйдет… а раз до меня до такого никто не догадался, значит, именно я тут самая умная. Ну что, достаю еще тортик?

— Нет, иначе мы от тебя до завтра не уйдем.

— Вопрос вдогонку, — уже в прихожей спросил Николай Николаевич, — а ты с гастролей трансляцию провести на Союз сможешь?

— Нет, но пленки с записями привезу, можете их потом хоть до посинения крутить. Причем в цвете, бабуля уже камеры закупила, а писать я буду как раз на Бетакам, так что и монтаж любой проделаете легко.

— А как на одном магнитофоне монтаж-то вести?

— На одном — никак, но я таких три уже сделала. До свидания, приходите еще! А из тортов мне больше всего «Прага» нравится, прошу об этом не забывать…

Ну что гости ушли, а я им так и не рассказала о главном своем гениальном изобретении. Просто потому, что пока показать его не могла. Я вообще думала, что это «изобретение» до ума доведут только через пару лет, ну, минимум через год — и поэтому я очень обрадовалась, когда после обеда десятого марта мне позвонил главный инженер из Фрязино:

— Добрый день, Елена Александровна, спешу вас порадовать: мы сделали то, что вы просили! Сразу два изделия изготовили и проверили, и я буду очень рад, если вы приедете на демонстрацию!

— Понятно… но я же просила никому это не показывать!

— А мы и не показывали… и не собираемся, но вам-то, надеюсь, будет интересно поглядеть, что у нас получилось, так что демонстрировать мы будет только вам. Вы когда приехать сможете?

— Не раньше, чем через полчаса…

— Отлично, я вас жду!

Вообще-то фрязинцы (я имею в виду руководство тамошнего радиоинститута и завода) относились ко мне с большим уважением: я для них из-за границы притащила очень непростую установку (за шесть с половиной миллионов долларов, между прочим) и еще несколько почти «химических» агрегатов (эти мне обошлись в три с небольшим миллиона). То есть все же не я притащила, там много кто в работенке участвовал, а собственно закупку провел Игнасио — бабулин зять. Он же взял два суденышка в бербоут-чартер, нанял для них экипажи из каких-то диких латиносов (а среди латиносов белобрысые и голубоглазые граждане тоже ведь встречаются), и одно суденышко погрузило все закупленное в порту Галвестона, а другое — повезло из Аргентины в Поти груз каких-то мясных консервов. Времена-то простые, никаких спутниковых датчиков на судах еще нет — так что ящики с консервами в Поти выгрузили, а загруженное в Галвестоне перегрузили на какое-то речное суденышко и повезли не спеша куда-то вглубь Аргентины.

Мне за это Владимир Ефимочич пригрозил выдать «как минимум орден Ленина», но я попросила его «не привлекать лишнего внимания к семье 'старушки Бланко Феррер» и вместо ордена меня денежкой наградить в виде компенсации за мною потраченного, причем можно в рублях по курсу — и на этом разговоры о наградах закончились. А работа — продолжилась, и уже в начале зимы советские кремниевые транзисторы начали выпускаться в массовых масштабах. Очень нужные мне транзисторы, но я-то имела в виду не только их, и «подсказала» фрязинским инженерам то, что в моем прошлом будущем легко могли узнать не только специалисты-электронщики.

Ну, подсказала и подсказала — а эти парни очень моим рассказом, как выяснилось, вдохновились — и вместо того, чтобы спокойно и неторопливо наладить серийное производство, решили сначала изготовить «опытную партию» приборов, а заодно уж и попробовать их применить так, как я сказала. У них же линия для планарной эпитаксии уже и отечественная монтировалась, вот на ней-то «в процессе наладки» они мои предложения и воплотили. Молча, как партизаны на допросе — а затем так же молча собрали на базе изготовленных приборов то, что я для своего Дворца просила.

Мне то, что они сделали, понравилось очень сильно, правда, кое-что вызвало у меня «тяжкие раздумья»: одно изделие включало в себя три сотни пятикилограммовых панелей (что меня, в принципе, вполне удовлетворяло), систему питания и управления всем этим хозяйством общим весом в пять центнеров (что тоже было терпимо), а вот для того, чтобы собранное изделие не распалось на составные части, на радиозаводе изготовили — по неизбывной советской военной технологии из литого чугуния — шасси весом аж в пять с половиной тонн. Тоже не самый страшный момент, пять тонн — это, в принципе, подъемно, но вся подлость момента заключалась в том, что шасси это разбиралось всего на две части, и минимальная ширина каждой части составляла метра три. Правда, технологи заводские мне показали и чертежи такого шасси уже «в гражданском варианте», весом всего в полторы тонны и разбираемом на кучки до полутора метров шириной — но это титановое чудище даже с привлечением очень специализированных предприятий вряд ли бы получилось изготовить раньше, чем через год — а меня уже клюнул в попу жареный петух… нет, шило в означенном месте возникло — так что я, не выходя из кабинета директора Фрязинского института (а, точнее, специально ради этого в кабинет директора зайдя) сняла трубку и набрала знакомый номер:

— Леонид Ильич, у меня тут возникла небольшая проблемка относительно ближайшей гастроли…

— Гадина, а дождаться, когда рабочий день начнется и на работу позвонить…

— Проблемка возникла полчаса назад, а если ее немедленно не решить, то я минимум половину обещанной вам прибыли потеряю.

— Что, срочно валюта… хотя нет, это мы у тебя в тяжкую године ее просить будем. Излагай свою проблемку, подумаем, как ее решить.

— А тут и думать нечего: мне нужен на эту гастроль «Антей».

— Какой Антей?

— Уточняю: самолет Ан-22. Документы сопровождающим Матвеева, конечно, подготовит — но без «Антея» им просто сопровождать будет нечего.

— Слушай, Гадина, а личико у тебя… На какой срок тебе он нужен?

— На неделю: четырнадцатого мы на него все грузим и улетаем, двадцатого я его в Щелково возвращаю после разгрузки. Да, все расходы я, конечно, оплачиваю, причем в валюте, могу даже наличными на трапе самолета денежки отдать.