— У словаков, на чехов мне вообще с высокой колокольни на… плевать. А у словаков в Карпатах, или как там горы называются, растет интересная акация. Не акация, а похожая деревяха, я сейчас название подзабыла. И вот если из нее делать паркет в актовых залах школ, то акустика в них будет идеальной. Вру, конечно, но вру только немножко: акустика получится просто отличной, до идеала нам в школах еще пахать и пахать. И сцены в театрах таким паркетом выложить было бы неплохо, особенно где люди танцуют и пляшут: паркет получится очень ровный и стойкий, но совершенно нескользкий.

— То есть ты всю информацию, что нам даешь, собираешь только чтобы тебе в музыку веселее игралось?

— Владимир Ефимович, у нас девочки-однопартийки все знают, что я — музыкант. И сплетни они для меня собирают исключительно касающиеся музыки. Но так как в этом мире музыки касается вообще все и все ради музыки и делается…

— Так уж и все? Может, скажешь, и Октябрьская революция из-за музыки произошла?

— Вы неверно вопрос ставите, революция произошла не из-за чего, а зачем. А произошла она, если промежуточные события пропустить, для того, чтобы Свиридов написал «Время, вперед!» — и больше ни для чего. Хотя опять вру: еще чтобы я сюда приехала и музыку с книжками творить начала…

— Ну… да, музыка у тебя… а вот насчет книжек я тебе так скажу: детективы и фантастика у тебя выходят неплохие, а вот прочее… Мне Матвеева-старшая дала почитать твои опусы, с твоего разрешения, если ты не забыла, дала — и я, откровенно говоря, чуть не сблевал. Как ты только можешь писать такое? А еще кличку себе придумала выпендрежную: Стефания Квин…

— Придумала, чтобы не пачкать светлую и гордую фамилии Гадина этим дерьмом. Но я же сказала: мне денежки нужны, много — а если буржуи хотят жрать с лопаты такое дерьмо — а они хотят — то кто я такая, чтобы у них изо рта лопату с дерьмом вытаскивать? Пусть только платить не забывают…

— А тебе самой-то не противно такое писать?

— Противно, но что поделать? Ассенизаторы, наверное, тоже особо своей работе не радуются — но получка их с работой все же смиряет. И я смиряюсь только потому, что за дерьмо это большие деньги платят.

— Настолько большие, что ты готова в дерьмо с головой нырнуть?

— За такие деньги и вы бы нырнули, причем без водолазного скафандра и даже без резиновой шапочки на голове. Вася продал «Carrie» и «Salem’s Lot» за двадцать процентов от продаж, а «The Shining» вообще за двадцать пять.

— И что, эта макулатура принесет тебе много денег? Твоя шикарная книжка «Снова и снова» вышла тиражом всего в тридцать тысяч…

— Уже сто тысяч напечатано, и мне обломилось с нее двести тысяч вечнозеленых. А с этого дерьма я, надеюсь, получу не меньше миллиона за каждую книжку, а еще продам права на экранизацию и с проката фильмов получу еще больше.

— Ты что, всерьез думаешь, что хоть кто-то захочет такое не только прочитать, но и глазами увидеть?

— Вы просто плохо знаете психологию заокеанцев, а они очень любят жрать дерьмо. Не потому, что дерьмо им так нравится, а потому что они любят смотреть на то, как кому-то приходится хуже, чем им.

— Мне кажется, ты заблуждаешься, лучше музыку пиши. Впрочем, ты человек уже взрослый… Я вот еще что уточнить хотел: что за завод ты строишь в Козельске?

— Я строю⁈ Это вы строите, я имею в виду Комитет.

— Вот поэтому мне тем более интересно узнать, что именно мы строим. А то оборудование туда уже потоком пошло, какие-то иностранцы там его уже налаживают — а для чего оно… То есть относительно точмеха я в курсе, но как ты завод собираешься официально легендировать? Ведь если буржуи узнают, что такое оборудование вообще к нам в Союз пришло, то с тобой уже вообще никто ничем торговать не будет!

— Вообще-то официально завод будет поставлять запчасти на мексиканский завод Беты.

— Запчасти к чему? И тебе-то с этого какая выгода? Ты же ничего бесплатно не делаешь…

— Конечно, но все люди работают, чтобы денежки на жизнь заработать. Сейчас завод строится в расчете на изготовление ста тысяч комплектов запчастей в год при односменной работе, комплект Бета будет у нас покупать всего-то по тысяче двести долларов…

— И какая выгода?

— Простая: себестоимость комплекта у нас окажется в районе трехсот рублей.

— То есть… погоди, погоди. А ты уверена, что Бета эта согласится за такие деньги это брать? Ведь если они узнают, что у нас эти части…

— Вася уже знает, и знает, как не платить лишние налоги перед тем, как мне что-то с прибыли купить. А СССР-то сам себя грабить не станет!

— Ты плохо знаешь наш Внешторг…

— А вы, я гляжу, плохо знаете, что такое ваш Комитет. Завод-то Комитет строит для себя, и в Мексику продукцию поставлять будет, Внешторг вообще об этом в известность не ставя!

— А ты думаешь, что там не заметят, как валюта в советские банки приходит?

— Конечно не заметят, она же в СССР вообще поступать не будет. Вот скажите: вам тут доллары нужны?

— Странные ты вопросы задаешь, а ведь вроде уже школьников-то своих переросла.

— Не странные, а естественные. Но раз вы сами не догадались, поясню: валюта нам в СССР вообще не нужна.

— Глупости говоришь!

— Нет. Нам нужно то, что можно за эту валюту купить — и нам вообще плевать, кто и как за нужное нам где-то там расплатится. Товар пришел — и отлично, а откуда и почем — это вопрос уже десятый. За Клинский завод Союз хоть доллар, франк или фунт с гульденом кому-то платил? Нет, на него даже тугриков не потрачено ни одного, а завод — вот он он.

— И за Волоколамский…

— Нет, на Волоколамском в основном я рубли тратила, за советские пластинки мною кровью и потом полученные, еще в Иваново с детишками скаталась, два концерта им устроила. Ну и, конечно, немножко сертификатов Внешпосылторга потратила, не без этого…

— На двести тысяч рублей с лишним!

— Я и сказала: немножко — но завод-то уже в мае заработает. И вот вывод из этого простой: мне валюта нужна, а Советскому Союзу — нет. Просто потому что я за эту валюту стране больше дам, чем тот же Внешторг.

— Ну, с этим не поспоришь, хотя ты даешь в основном то, что никто у тебя не просит. Вот зачем ты во Фрязино целую производственную линию привезла? Кто тебя просил? То есть за линию тебе, конечно, огромное спасибо, но как ты вообще до этого додумалась?

— Еще раз говорю: я занимаюсь музыкой, а современная музыка без электроники не обходится. Мне транзисторы нужны кремниевые, а покупать их у американцев мне не хочется — и если во Фрязино их пораньше делать начнут, то мне будет сплошная выгода: я еще больше музыки продам, больше денежек заработаю…

— Опять ты о деньгах! Ну, расскажи, как ты их зарабатывать будешь на этих транзисторах?

— Вам это на самом деле интересно или вы так, разговор поддержать и надо мной, всей из себя наивной, посмеяться?

— Чего глупости спрашиваешь? Конечно, только чтобы посмеяться над такой… наивной. Рассказывай!

— Ну, если обещаете никому больше пока не говорить… идемте, покажу.

— Куда?

— В старую квартиру, там у меня мастерская теперь. То есть погодите: вот стоит у меня телевизор, немецкий, цветной, между прочим.

— А зачем немцам цветной-то? У них вроде телевидение еще черно-белое.

— Но опытные передачи уже идут время от времени. Так вот, он-то цветной, но работает в системе PAL, а у нас намечается SECAM. А вот это — я открыла тумбочку, на которой у меня стоял телевизор — микросхема, которая конвертирует сигнал в нашу систему.

— Ничего себе микросхема! Да она размером чуть ли не больше телевизора!

— Ну да, но это именно микросхема, просто выполненная на дискретных элементах… пока. А теперь идемте в мастерскую…

— Вот, теперь смотрите сюда, — сказала я, когда мы переместились в новую дислокацию, — это — точно такой же германский «Сенатор», но теперь конвертор изготовлен на гибридных схемах, и он уже поместился вот на такую небольшую платку внутри ящика. А если его целиком в виде нормальной микросхемы сделать, то он займет всего лишь три квадратных сантиметра на плате цветоразделения.