А пока я притащила Валентину Арсеньевну в кабинет к Эльвире Андреевне и сообщила несколько ошарашенным моим напором женщинам:
— Тут работа хоровой студии находится под ударом ничего не понимающих в музыке родителей, и мы это дело быстренько совместными усилиями и исправим. Вы, Эльвира Андреевна, объявите, афишу там повесьте, в профкоме скажите, что в ближайшую субботу… нет, в ближайшую не успеем, девятнадцатого марта во Дворце состоится отчетный концерт учеников хоровой студии. У вас же девятнадцатого зал свободен будет?
— Вы издеваетесь? — с какой-то безнадегой в голосе поинтересовалась «хоровичка». — У нас дети из студии уходят потому что толком играть не могут научиться, какой еще концерт?
— Это тупые родители считают, что их дети играть не научились, а они очень даже это дело освоили. И не так, как мои школьники, у вас же дети с большим желанием… ну, большей частью с желанием музыкой занимались, они на самом деле играть уже умеют, причем, не побоюсь этого слова, великолепно играют! Кстати, на чем? Про оркестр народных инструментов я в курсе, там должны быть балалайки, домры… вроде и бубен есть? Ну, неважно. А что еще?
— К нам в основном приходят дети, которые учатся играть на фортепьяно, аккордеонисты есть…
— Уже замечательно!
— Еще несколько человек на скрипке… но до того уровня, как ваши, им вообще никогда…
— Вы, Валентина Арсеньевна, путаете теплое с мягким. Ваши дети играть умеют, но они просто не умеют выступать! Их именно к выступлением не готовят, и, по большому счету, правильно вы это делаете, они же не в консерватории поступать собираются, а для себя, для души играть, друзей радовать. Но, чтобы и их родители поверили в своих детей, мы как раз выступление и организуем. И концерт этот покажут по телевизору, на всю страну вашу хоровую студию прославят!
— Ославят нас на всю страну…
— Вы мне это бросьте, вы мне это прекратите. У нас еще почти две недели на подготовку будет… кстати, Эльвира Андреевна, вы про телевидение в афише не пишите, но через профсоюз слушок пустите, надо будет ажиотаж создать.
— Да какой еще ажиотаж! Я даже не знаю, что сделать, чтобы на таком концерте не опозориться! И никакого концерта просто не будет!
— Будет, Валентина Арсеньевна, будет. Просто играть то, что дети на уроках учили, им не очень интересно: они-то в глубине души уже знают, где они опростоволоситься могут и играть во всю силу побоятся. А мы им подсунем что-то новенькое и веселое, причем просто подсунем, не заставляя их произведения по нотам разбирать… тем более что нот у меня и нет, а писать их лень. Устроим из концерта детям такое развлечение — и… я уже говорила, к вам в студию из других городов народ проситься будет. Кстати, а какие у вас есть аккордеоны? А то у меня их пока нет.
— Вельтмайстеры, два, довольно неплохих.
— Ну да, плохой Вельтмайстер — этого что-то ледяного кипятка. Более невероятным может быть лишь отвратительный Хохнер, но их уже вроде вообще не делают. Что мне еще потребуется? Виброфон у меня есть…
— Но у нас его не преподают…
— Пианист на нем прекрасно сыграет через пятнадцать минут инструктажа. Скрипки… у вас сколько скрипачей?
— Дев… уже восемь осталось.
— Вы мне адрес девятого дайте, вернем по такому поводу на денек, а потом его родители у вас же в ногах валяться будут с просьбой принять отпрыска обратно. Но это потом, а еще нам потребуется… тут как раз народные инструменты нас спасут, на литавры отбоя от желающих не будет… значит так, я проведу парочку дополнительных уроков для ваших учеников, но учить их буду не музыке, а именно спокойствию и расслабухе, то есть помогу им получать удовольствие от выступлений. И тогда удовольствие получат уже все… Эльвира Андреевна, можно позвонить? — я кивнула на стоящий у нее на столе телефон. На два телефона, и она меня поняла правильно:
— Городской — это желтый, в Москву если нужно звонить, то через восьмерку…
Я быстренько набрала знакомый номер (мне ведь теперь почти любой телефон был «знаком»):
— Николай Николаевич? Это Гадина вас беспокоит. Вы вчера спрашивали, когда будет следующий концерт, так вот: присылайте вашу телевизионную команду девятнадцатого в восемнадцать тридцать ко мне во Дворец Культуры. Нет, конечно пораньше, в шесть-тридцать уже концерт начнется. Да они уже всё тут знают, за час управятся… ну, вам виднее, но я их кормить не буду. Хорошо, договорились…
— Вы это кому звонили? — с опаской в голосе поинтересовалась Валентина Арсеньевна, а Эльвира Андреевна просто молча откинулась у себя в кресле и закатила глаза.
— Николаю Николаевичу. Ну, Месяцеву, он же у нас главный по телевизору. И я уже договорилась: телевизионщики на концерте будут.
— А может, все это еще не поздно отменить?
— Поздно, я уверена, что Николай Николаевич уже Брежневу звонит, чтобы первым ему про новый концерт рассказать.
— Боюсь Елена, что вы несколько неверно ситуацию оцениваете, — глубоко вздохнув, сообщила мне Эльвира Андреевна. — В прошлый раз, когда отчетный концерт студии был, едва половина зала набралась, хотя вход был вообще свободным, а ведь хор-то уже первое место в стране занял! Но пришли только родители участников…
— Вы, Эльвира Андреевна, как глубоко советский человек, просто не умеете рекламу правильную давать. А я, как воспитанная в капиталистической Аргентине, эту науку немножко освоила. И если вы напишите в афише, что дети будут играть мои новые произведения…
— Это как я напишу?
— Да очень просто: напишите в афише, что Елена Мария Аделита Есения Франциска и так далее, только все же, как требует Андрей Андреевич, полное мое имя и лауреат всесоюзной премии детский хор детской хоровой студии при Дворце культуры…
— Ваше имя на афишу просто не поместится.
— И это верно, поэтому пишите короче: Гадина и дети, концерт современной музыки. И все, ничего в афише уточнять не надо — этого будет достаточно, чтобы народ на концерт аж из Калинина и Тулы ломиться стал. А уточнения вы, Валентина Арсеньевна, при открытии концерта произнесете…
— А какие новые произведения? — робко спросила Валентина Арсеньевна.
— Ну, придумаю что-нибудь, времени-то вагон. То есть я как раз неделю попридумываю, а потом мы и репетиции с детишками начнем. Я начну, только одно условие: ваши преподаватели путь даже близко к нам не подходят, пусть им сюрприз такой будет: увидят, каких замечательных музыкантов они вырастили. Договорились? Ну, я пошла думать…
И, выходя из кабинета, я услышала, как Валентина Арсеньевна вздохнула:
— Не иначе как опозорить нас хочет на всю страну…
— Это вряд ли, она сама прославится хочет. Хотя куда уж, казалось бы, больше-то?
Насчет «прославиться больше» — это Эльвира Андреевна про пластинки с моей музыкой вспомнила. Леонид-то Ильич решил, что «народу такая музыка нужна» — и Апрелевский завод пластинки с этими произведениями штамповал вообще круглосуточно. И пластинки делались разные — и «гиганты», и «миньоны», но на всех этикетках, кроме названия произведений, была одна одинаковая надпись: «Автор музыки и слов — Гадина». Говорят, Леониду Ильичу это очень понравилось — ну да, чувством юмора господь нашего Генсека не обидел.
А пластинки народ разбирал буквально в драку, ведь раньше-то люди ничего даже издали похожего на это не слышали. И разбирали именно потому, что «новое звучание», а не потому, что музыка была какой-то очень хорошей. Она была просто новой…
Впрочем, я хотела и «хорошо забытое старое» в массы пустить. И не только в советские массы, но на буржуев у меня потихоньку зрели совсем другие планы, так что пока я окучивала советский музыкальный рынок. И если на него выпустить широким потоком классику, то можно много всякого интересного получить, включая, кстати, и мировое признание. Ведь на «загнивающем Западе» тоже с классикой было пока… специфически: ее слушали в основном «эстеты», в большинстве своем в музыке вообще не разбирающиеся. И слушали ее исключительно потому, что «так положено». Да, там было много симфонических оркестров, но и в СССР их было немало — но нигде они полные залы не собирали. И я вспомнила, как на том самом «Западе» возродился интерес к классике. Случайно возродился, и виной тому стала малоизвестная группа из страны с названием «Нидерланды»: я, после одного анекдота, даже мысленно ее название произносила с ударением на последний слог. Ну как же, терпкий запах полыни, кислый вкус кумыса на губах… в общем, в начале 70-х группа Ekseption выпустила свой пятый альбом, и первая пьеса со второй стороны пластинки (которая стала, между прочим, первым голландским хитом в США) две недели звучала из каждого утюга. Простенькая пьеса: «Rondo alla turca», в народе известная как Турецкий марш Моцарта, только в рок-обработке. Голландские музыканты не первые попробовали в классику, но только после успеха (а затем не менее оглушительного провала) этого диска очень многие музыканты «вернулись к переосмыслению классики». Провал голландцев тоже был оглушительным: второй тираж диска в США вообще не продавался: народ уже понял, что «другой классики там нет». То есть там еще и музыка Бетховена была (длительностью в полминуты), и две вещицы Баха (исполненные, мягко говоря, паршиво) — но вещью, которая на самом деле перевернула музыкальный рынок, стал именно «Турецкий марш». Станет. Нет, уже не станет…
