— Не пей, — посоветовал я. — Вас там обрабатывают чем-то. Перстень на пальце у старухи — это амулет. Он внушаемость повышает. Ты когда обо мне вспомнила? Сегодня? Наверное, у тебя перерыв в занятиях, вот и отпустило немного.

— Да, у нас перерыв в пару дней, — ответила она растерянно. — Да быть такого не может, ты чушь какую-то говоришь. Какая еще прислуга? Там, на Авалоне, меня сказочная судьба ждет. Я буду в настоящем замке жить, видеть прекрасных существ, наслаждаться искусством и архитектурой…

— Тут что-то не то, — сказал я ей. — Остерегайся, Марин.

— Чушь! — решительно повторила она. — Все, не звони мне больше! И в школу не приходи! Хириль говорит, что нам нельзя встречаться со всякими мужланами. Это исказит наши тонкие тела, и высокие господа нами побрезгуют. Их окружает только то, что исполнено истинного совершенства. А я понемногу становлюсь такой. У меня даже родинки исчезли, и кариес на левом нижнем клыке сам собой прошел. Понял? Все, прощай, неудачник!

— Ну, прощай, — я послушал гудки в трубке и пробормотал. — Я скакала за вами три дня, чтобы рассказать, как вы мне безразличны. Интересно, мне хоть одна нормальная баба в обоих мирах попадется? Или у всех будет запредельно тонкая душевная организация и запредельно высокий базовый минимум? Ладно, раз уж я не сплю, то пойду-ка на работу.

У меня осталось не так много времени. Мне нужно отработать несколько рецептов, которые я нашел в старых книгах. У меня только один шанс победить в следующем бою — противопоставить свою алхимию магии Зоотерики. А то, что я выделывался перед Шерханом — это голый понт. Нет у меня пока ничего. По сравнению с мощью секты, которая столетиями набирала свои знания и опыт, я дырка от бублика, ноль без палочки, пирожок с никто. Лилит меня одним ударом на тот свет отправит.

Я вышел на улицу. Сейчас начало июня, и по городу летит тополиный пух, который визжащая от восторга пацанва жжет, бросая в него горящие спички. Я и сам таким был, причем дважды. Пух горит с невероятной скоростью, оставляя на асфальте вместо воздушно-белой кучи правильный черный круг. Мальчишки орут от восторга и бегут к следующей горке пуха, который ветер собрал для них в каком-нибудь углу. В земщине за такое уши оборвут, а в сервитуте на это всем плевать. Мы и так каждый день на лезвии бритвы танцуем, незачем тратить нервы на пустые переживания. Когда ходишь руку об руку со смертью, то чувствовать жизнь начинаешь совсем по-другому. Так что пусть малышня позабавится.

Наливайка «Лучшее бырло на районе» жила своей обычной жизнью. Гоблины в оранжевых жилетках прислонили метлы к стене, решив слегка зарядиться волшебным нектаром, от которого уже почти неделю никто не откинул копыта. В этот раз они не танцевали, а обступили Юру Хтоня, который наяривал на гитаре, выдавая в эфир:

— Хо-ба! Хо-ба! Девки у ограды-ы!

Чуть не трахнули мента, а ему не нады-ы!

Я даже глаза закатил в разочаровании. Ну, совсем беда с русским языком у нашего районного панка. Видимо, здесь ноосфера давала сбой, и проникновение информации шло с серьезными искажениями. Впрочем, гоблинам нравилось, и они дружно хлопали в ладоши, хохоча, как дети. Эта мелкая зелень вообще на редкость простой народ. Они, как я слышал, даже новости по телевизору смотрят и верят тому, что там говорят. А это как бы свидетельствует об определенном уровне интеллекта.

Я иду, наслаждаясь каждым вдохом. Елки-палки! А ведь через неделю с небольшим меня может разорвать на куски звереющая от крови кошка. Тут поневоле начнешь ценить каждый листик, что распустился на сиротливом клене, чудом уцелевшем около моей аптеки.

Дзынь!

— Привет, теть Валь, — сказал я, с нежностью глядя на этот центнер любви и заботы, который сначала зацеловал меня, а потом едва не сломал ребра. Здоровая она все-таки баба.

— Ой, Вольтик, — сказала она, когда прекратила заботливо кудахтать. — У меня аж сердце не на месте было. Думала, ты уже все, отбегался, зелененький!

— Да нет, — махнул я рукой. — Еще неделю меня никто не убьет. Не переживай.

— Да ты умеешь успокаивать, как я погляжу, — глупо похлопала она глазами. — Ладно, если захочешь, расскажешь. Не буду лезть к тебе. Ты в последнее время страсть, до чего деловой стал. В рецептурном поработать пришел?

— Ага, — ответил я, надевая халат.

— Доля твоя, — она поставила на стол глухо звякнувший мешочек. — Хорошо идет товар. Бабы просто косяком прут. У меня соседка в управе работает, так сказала, что у нас в сервитуте разводы на убыль пошли.

Дзынь!

В аптеку вошла знакомая мне старушка в кокетливой соломенной шляпке и с монструозным револьвером на поясе. Та самая, которая у меня аспирин покупала. Ну, я и решил клиентоориентированность проявить. Показал, так сказать, что мы тут всех покупателей в лицо помним.

— Вам аспирин, сударыня? — спросил я, и та гордо фыркнула.

— Мне «Неваляшку». Три, — и она положила деньги на прилавок.

— А вам зачем? — я так растерялся, что ляпнул первое, что пришло в голову.

— Хам! — гордо отвернулась старушка, схватила пузырьки и вышла, от души хлопнув дверью.

— Ты мне тут торговлю не порть! — тетка Валя погрозила похожим на сосиску пальцем. — Это ж постоянный клиент! Эх, молодежь! Никакого уважения к старости! Да у нее дети выросли, внуки выросли, деда своего она в том году схоронила. Может женщина хоть перед смертью для себя пожить?

— Ухожу! Ухожу! — поднял я перед собой руки и бочком проскочил в лабораторию.

Щелк! — я повернул тумблер, поставив на прогрев перегонный куб. Сегодня его одного будет мало. Рецепты в старых книгах довольно затейливы. Я полез в шкафы за спецоборудованием, которое в аптеке быть должно, но которым мы сроду не пользовались. Химическое стекло с тонкими носиками, реторты, муфельная печь, тигель и даже «пеликан» — стеклянная колба для многократной перегонки. Она возвращает конденсат назад, в перегонный куб.

Я работаю в полутьме. На столе лежит книга, раскрытая на странице с нужным рецептом. Передо мной на гранитной плите расставлены керамические чаши. Начинаю с основы. В реторту я плеснул три меры алкагеста. Эта жидкость тяжела, серебриста, и она переливается, как живая. Поверх нее наливаю одну меру эфира волчьего корня. Жидкости не смешиваются, они лежат друг на друге слоями, как коктейль. Теперь нужен огонь. Не открытый, нет. Песчаная баня. Тепло должно подниматься медленно и равномерно. Пока основа нагревается, я принимаюсь за главное.

Печень цапли-кровососа. Я достаю ее из холодильника. Она черна, как египетская ночь, и на разрезе отливает багровым. Это препарат высшего сорта. Ни пятнышек, ни узелков. Вокруг него разливается ровное, успокаивающее свечение. Настоящий алхимический нож сделан из обсидиана. Металл убивает душу, сохраняющуюся во внутренностях хтонической живности. Я нарезаю печень на тончайшие ломти, каждый не толще лепестка розы. Семь ломтей. Семь — число предела.

Теперь глаза. Они хранятся в стеклянной банке с глицерином и кровью самой цапли. Я вылавливаю их костяным пинцетом. Два шара, мутно-желтые, с вертикальными зрачками, которые до сих пор сужаются на свету. Эта тварь мертва, а ее глаза все еще живы. Я опускаю их в ступку из черного агата. Один удар пестиком, и они лопаются, как переспелые ягоды, разбрызгивая студенистую влагу. Я растираю их до состояния пасты. Терпкий, сладковатый запах заполняет ноздри. В лаборатории появился аромат леса. Это значит, что я все делаю правильно.

Следующим идет толченый бобровый зуб. В моей каменной ступке, отдельной для минералов, я превращаю его в мельчайшую пыль. Она пахнет болотом и мускусом. Я проверяю его между пальцами и не чувствую крупинок. Годится.

Сердце курвобобра. Эта тварь, которую создала сама природа в минуту дурного настроения. На вид — безобидная зверушка, только уж очень крупная, а нрав, как у взбесившегося ротвейлера. Сердце у него размером с мой кулак, темно-красное, с тремя камерами вместо четырех. Оно все еще бьется. Слабые, очень редкие толчки передаются в мои пальцы. Я кладу его на деревянную дощечку и разрезаю вдоль. Внутри не кровь. Внутри — какая-то тягучая черная смола, которая пахнет горечью и железом. Я выскабливаю ее серебряной ложечкой. Это металл благородный, он не вступает в спор с такой мерзостью, и я добавляю смолу к печени цапли.