Говорил Эйхман спокойно, почти безразлично, словно рассказывал о чём-то обыденном, что не вызывало в нём никаких эмоций, кроме, быть может, профессионального удовлетворения. Он работал бухгалтером смерти, просто выполняющим свою работу, тщательно учитывая количество поездов, сотни и тысячи перемещенных, расстрелянных, умерших от голода и болезней. Всё это превратилось для оберштурмбаннфюрера просто в цифры отчетов.

Через пару минут меня затошнило. Рассказ оказался крайне гадким, хотя Эйхман постоянно сбивался на немецкий, который я понимал не всегда. Хотелось выйти, но я заставлял себя стоять и слушать. Ведь в одном из этих вагонов, что упоминал наш пленник, к газовой камере в Аушвице ехал и я.

Но вскоре он замолчал. Голова опустилась на грудь, слова превратились в нечленораздельное бормотание. Потом Эйхман просто замер.

— Он не всё рассказал, — заявила Соня. — Информация о нацистах, он до нее не дошел. Давайте введем еще дозу.

Все кивнули почти одновременно, соглашаясь.

— Мы можем переборщить, — сказал я. — Если случится передозировка, будут осложнения, вплоть до смертельных. А с такими темпами введения… Давайте дадим ему поспать, потом продолжим.

Соня бросила на меня презрительный взгляд.

— Жалеть некого, Луис. Даже если этот… умрёт. Его смерть вряд ли кого-нибудь опечалит. Будем считать, что ему повезло в таком случае — не расстреляли, не повесили, уснул — и готов. Вводи. Дайте ему понюхать нашатырь.

Альфонсо сунул Эйхману под нос открытый пузырек с раствором аммиака. Пленник дернул головой, но это не помогло. Через пару вдохов и попыток ускользнуть от резкого запаха он открыл глаза.

— Я уже всё рассказал. Что вам надо?

— Давай, Луис, — скомандовал Фунес.

На этот раз сразу пошло не так. Я и половины не ввёл, а вместо расслабленной вялости у Эйхмана начались судорожные подергивания — сперва почти незаметные, я даже подумал, что показалось, а потом всё сильнее. Он резко побледнел, выгнулся в судороге и перестал дышать. Всё произошло в течение какого-то десятка секунд. На всякий случай я попытался найти пульс на сонной артерии, но там ожидаемо уже всё замерло.

— Конец, — буркнул я, оглядываясь на остальных. — Говорил же…

Никто не проронил ни слова. Я смотрел на мёртвое тело человека, который совсем недавно казался воплощением зла, и испытывал странное опустошение. Вот и всё. Моя месть свершилась. Но не так, как я себе представлял.

Я чувствовал разочарование. Не такого конца я ждал. Это как долгожданный финал ожесточённого боксёрского поединка, который заканчивается не нокаутом или триумфом, а тем, что твой противник падает и умирает от сердечного приступа, не дав тебе удовлетворения от победы. Его смерть не принесла мне ни облегчения, ни очищения, ни того самого, обещанного Хемингуэем, утоления жажды. Лишь глухая, всепоглощающая пустота.

Фунес, наверное, решил, что лучше меня знает, где находится сонная артерия. Он наклонился над Эйхманом, попытался прощупать пульс на шее, примерно в том же месте, что и я, затем коротко кивнул. Подтвердил, значит.

— Конец. Жаль, конечно, слишком легко ушел, — сказал он, и сожаления в его голосе чувствовалось не больше, чем если бы речь шла о прокисшем супе, который и так предназначался собаке. — Ладно, Франциско, твоя задача: размножить диктофонные записи, проявить и скопировать киноплёнку, напечатать фотографии. Времени у тебя немного, сделай хотя бы за пару часов. Нам нужно сообщить журналистам побыстрее.

Франциско, до этого стоявший в углу, нервно теребя пуговицу на своей рубашке, тут же кивнул, словно ждал этой команды. Он быстро начал собирать свою аппаратуру: диктофоны, катушки с плёнкой, фотоаппарат, объективы.

— За пару часов не обещаю, но через три постараюсь, — ответил он, сматывая провод. — И то, без кинопленки, одни снимки отпечатать, и диктофонные записи дублировать. Там же надо лишнее подчистить немного, писалось всё подряд.

— Давай, как только сделаешь, приноси. Луис, — обратился ко мне Фунес, и я вздрогнул от неожиданности. — Ты с Гарсией. Вам задача: привести здесь всё в порядок. Не должно остаться ни единого следа. Этого, — махнул он рукой на тело Эйхмана, — в багажник. Я пока подготовлю заявление для газет.

Я кивнул, не говоря ни слова. Фунес развернулся и, не оглядываясь, направился к выходу. Адольфо вышел следом за ним. Когда ушли Сара и Карлос, я даже не заметил.

— Ну что, чемпион, — хмыкнул Гарсия, его голос прозвучал чуть насмешливо. — Работать будем?

Я бросил на него взгляд, но не ответил. Можно подумать, у меня есть выбор. Сначала я поднял с пола пуговицы, которые отлетели от рубашки Эйхмана. Тем временем Гарсия отвязал труп от стула, и аккуратно опустил его на пол. И только тогда Гарсия достал из сумки большой рулон брезента. Ко всему подготовились. Видать, эта операция далеко не первая.

— Завернём его, — сказал он. — А потом вынесем из дома. Давай, я за руки, ты за ноги. За штанины бери, так удобнее.

Мы быстро завернули Эйхмана в брезент, плотно обмотав его верёвкой. Тело превратилось в безликий продолговатый свёрток. Затем, работая в паре, мы вынесли его из дома и положили в багажник «олдсмобиля». Труп оказался неожиданно легким — вдвоем мы его перетащили без труда.

Гарсия закрыл машину, посмотрел по сторонам, и пошел в дом. А я устроился на камушек и просто сидел, прикрыв глаза. Не идти же к Фунесу за новыми распоряжениями. Он найдет, чем мне заняться, так уж лучше я побездельничаю немного.

Через пару часов или чуть больше вернулся Франциско. В правой руке он держал конверт, в каких обычно выдают заказы в фотоателье, а в левой — что-то завернутое в газету. Судя по сияющему лицу, у него всё получилось. Фунес, будто следил за входом, тут же вышел.

— Готово, — сказал Франциско, чуть задыхаясь от спешки. — Качество отличное. Смотрите.

Он разложил фотографии на столе. На них был Эйхман — живой, связанный, с кляпом во рту, а затем — мёртвый, с пустым, безжизненным взглядом.

— Записи диктофона? — спросил Фунес, отодвигая фотографии в сторону.

— Вот, я оставил только его признания, — радист положил на стол пленку.

Он включил один из диктофонов. Из него послышался голос Эйхмана — глухой, заторможенный, но отчётливый. Он рассказывал о своих преступлениях, о массовых убийствах, о миллионах жертв. От этого меня снова пробрал холодок, будто я и не слышал это от еще живого нациста несколько часов назад.

— Что же, пора заняться делом, — Фунес достал из кармана мелочь, посмотрел, и удовлетворенно кивнул. — Луис, Гарсия, поедете со мной.

«Олдсмобиль» покатил по дороге на юг. Не останавливаясь, мы оставили за собой Сан-Исидро, Оливос, и въехали в Висенте-Лопес. Там Фунес повернул к океану у парка, начинающегося прямо у дороги. Метров через пятьсот он остановил машину.

— Ну вот, вроде подходящее место. Видите лавочку за кустами? Давайте отнесем нашего приятеля туда.

Скорее всего, в прошлом Фунес здесь бывал не раз, иначе откуда бы ему знать о парке и этой скамейке?

Гарсия вышел из машины, посмотрел вокруг и кивнул. Тут уже и мы с Фунесом присоединились. Минуты не прошло, как мы освобождали от брезентовой оболочки тело Эйхмана. Оно уже начало коченеть, но удалось усадить его на скамейку. Вряд ли труп быстро обнаружат — аллея выглядела совсем заброшенной.

— Поехали, я тут недалеко видел телефонную будку, — в голосе Фунеса звучало нетерпение. Кто знает, какие плюшки ему обещаны за успешное проведение операции?

А я и не замечал по дороге такие мелочи как телефон — меня больше волновала перспектива, что нас могут задержать полицейские и поинтересоваться содержимым багажника. Мы проехали назад в сторону Оливос совсем немного, до автобусной остановки. Метрах в двадцати от нее, на углу улицы и переулка стояла телефонная будка. Металлическая, слегка помятая, с надписью «ENTel» вверху.

Фунес припарковался рядом, и пошел, доставая на ходу монетки из кармана. Через открытое окно я услышал: