– Я была права! Мой суженый умер и снова родился в нашем мире! Но где он сейчас? Он, верно, ребенок еще? Что ж, я подожду. Люди взрослеют куда быстрей нас…

– Погоди, нетерпеливая трясогузка, – проворчал Кумма, продолжая встряхивать бубен и постукивать по нему колотушкой из лосиного рога. – Гляди, кольца сползли с западного луча. Куда же они движутся… А, во владения Медвежьего бога, в лес! Уж не родился ли твой суженый зверем?

– Ох, не хотелось бы! Тогда в этой жизни мы с ним не встретимся…

– Погоди… Смотри, вуорби ползут по кругу, вслед за солнцем. Они проходят мир богов. Вышние внимательно следят за твоим суженым, Мара! Похоже, богам есть очень большое дело до его нового воплощения… Я вижу грозу над лесом… Я вижу кого-то, летящего среди молний…

Кумма замолчал, не переставая встряхивать бубен. Тунья затаила дыхание, Кайя тоже. Они понимали: старый сейд сейчас духом там, в мирах богов…

Вдруг Кумма резко встряхнул бубен и остановился.

– Птица и змея, – произнес он сдавленным, чужим голосом. – И нойда между ними! Вот тебе ответ, Мара из рода Ловьятар! Ищи нойду, ходящего между мирами. Он укажет тебе путь к суженому.

– Нойду? Но как… Какого, где? Прошу, укко, не убирай кольца, тряхни бубен еще раз!

В последний раз звякнули кольца, стукнув о натянутую кожу.

– И снова Моховая Матушка и ее дочери, – пробормотал Кумма. – Покровительницы родов и рожениц. Это-то к чему…

Младенец, сосущий грудь Кайи, подавился молоком и закашлялся. Кумма тут же замолчал.

– Кто здесь?! – вскинулась тунья.

Кайя услышала рядом тяжелые шаги и съежилась под шкурой.

– Кайя? Я думал, ты ушла с Ютси и детьми…

Голос Куммы был не просто строгим. Кайя прижала сына к груди, затягивая ворот рубахи.

– Прости, дед… Я кормила Птенца, а потом…

– Почему я ее не почуяла? – резко спросила Мара. Перья ее стояли дыбом.

– Эта шкура скрывает того, кто под ней, от духов и нелюдей, – со вздохом сказал Кумма. – От меня тоже, к сожалению… Это моя внучка. И, по всему выходит, бубен указывал на нее.

– На нее? – Тунья, прищурившись, окинула Кайю взглядом. – Я вижу маленькую человечью курочку с цыпленком. Чем она мне поможет в поисках?

Кайя, в свою очередь, удивленно взглянула на прадеда:

– Чем же я помогу? Я ничего не знаю о ее суженом!

– Кольца сказали – надо искать нойду, – медленно произнесла тунья, разглядывая Кайю. – Может, ты знаешь, о каком нойде идет речь?

– Я знаю лишь одного нойду. И лучше бы не знала!

Мара все смотрела немигающим туньим взглядом. Черные глубокие глаза были очень похожи на глаза Анки.

– Почему у тебя на руках птенец?! – воскликнула вдруг она, уставившись на младенца.

Кайя с удивлением взглянула на нее:

– Его детское имя в самом деле Птенец. Но он человек.

– Нет, – отрезала Мара. – Сейчас, когда ты достала дитя из-под шкуры, я сразу учуяла запах его крови. Где ты взяла нашего птенца? Почему он здесь?

– Его отец был туном, вот почему!

С губ Мары сорвалось клекотанье. Перья встали дыбом на затылке и крыльях. Тунья вдруг заняла чуть ли не всю вежу.

– Мара, этот младенец – полукровка, – сказал Кумма. Голос его почему-то прозвучал печально. – Анка, сын Яннэ, был мужем этой маленькой Чайки…

Мара застыла, тараща глаза, словно сова:

– Ты была женой туна? Как такое может быть?

– Ты же обручилась с человеком! – ворчливо отозвалась Кайя.

– А твой птенец…

– Он человек! У женщины родится человек, у туньи родится тун. Так сказала Яннэ, глава рода Кивутар, моя свекровь.

Кайя помолчала и добавила:

– Яннэ – внучка Лоухи, так что вы с ней, возможно, даже в родстве…

– И не только с ней, – добавил Кумма, – но и с тобой, с твоим сыном тоже. Познакомься с новой родственницей, Кайя…

Тунью отправили спать в особую вежу Куммы. Она возражала, утверждая, что отлично выспится снаружи, на каком-нибудь дереве или камне.

– Деревья здесь не растут, – сказал глава рода, – а если заснешь на камне, смотри, как бы тебя не нашли только весной, когда растает снег.

Ближе к утру вьюга наконец успокоилась. Вышла луна, обледеневший снег блестел, словно политый маслом. Когда небо начало едва заметно светлеть на востоке, из вежи Ютси бесшумно выбралась Кайя и направилась к гостье.

– Просыпайся, – принялась она тормошить Мару. – Есть разговор!

Та мгновенно проснулась и удивленно взглянула на большеглазую сихиртя:

– Что тебе надо, бескрылая родственница?

– Не мне, а тебе. Я знаю, о каком нойде говорили вуорби. Видно, поэтому и указали на меня… Твое появление, гадание деда – все это не просто так. Похоже, настало время. Я ждала весны – и вот вместе с первым дождем прилетела ты…

Тунья улыбнулась, сверкнув острыми клыками:

– Хвала Матери! Похоже, для меня наконец повеял попутный ветер! И где этот нойда?

– Я не знаю. Но думаю, что сумею его найти. У меня есть сильный сайво, который укажет мне путь.

Мара поджала лапы, собравшись в один огромный пернатый ком.

– Зачем тебе этот нойда?

– Он мой враг. Он виновен в смерти мужа. Я хочу отомстить.

– Ты? Отомстить?

Тунья медленно, одну за другой, вытянула перед собой кожистые лапы и потянулась, растопыривая огромные когти. Кайя и глазом не моргнула.

– Я – гейда и внучка великого сейда, – сказала она хладнокровно. – Не суди по внешности. Я пойду на лыжах, буду двигаться очень быстро. Не так быстро, как ты на крыльях, но по земле меня не всякий догонит. Только у меня нет сайво-разведчика. Хочешь стать моими глазами в небе? Вместе будет проще. Отыщем моего врага, выпытаем у него, где твой суженый, – а потом я разделаюсь с ним…

Мара фыркнула:

– Спросила бы, зачем мне такая обуза, но ты уже ответила… Ты знаешь, кто этот нойда и где он, я – нет… А птенца своего куда денешь?

– Возьму с собой, конечно.

– Я тебе помогать не буду. У меня нет детей, я ничего не понимаю в птенцах.

Кайя улыбнулась.

– Я готова выходить, – сказала она. – Все собрано еще ночью. Осталось только надеть лыжи.

Кайя карабкалась в гору. Она помнила: раньше здесь была тропа, что вилась среди сосен, поднимаясь туда, где синело беспредельное небо. Но с самой осени никто не проходил по ней, и склон покрывали глубокие нетронутые сугробы. За долгую зиму снегу навалило по пояс. Оставив лыжи под старой сосной у подножия горы, Кайя с трудом пробиралась по целине, ломала наст недавней оттепели, спотыкалась о невидимые кочки. Шипела сквозь зубы проклятия снежным лымам и упорно лезла все выше и выше, к небу. За спиной Кайи висела берестяная колыбель со спящим сыном, заставляя еще осторожнее пробираться по сугробам и ругать снежных лымов шепотом, чтобы не потревожить дитя.

Наконец круча осталась позади. Кайя вышла на пологую поляну среди сосен. Юная мать стояла, тяжело дыша, глядя туда, где за деревьями уже синели лесные просторы, волнами катившиеся за окоем. Переведя дух, она не поспешила спускаться к обрыву на той стороне. Она очень хорошо знала, что там увидит. Пусть даже снега зимы и завалили остатки сожженного гнезда, но снизу еще вздымались обугленные сучья сосен, загубленных чарами старого колдуна. Того, кто для тунов был Мертвым сейдом, а прадед Кумма презрительно называл морокуном.

Кайя и рада была бы не вспоминать то жуткое негасимое пламя. Вот только оно жгло ее днем и ночью. Стояло перед глазами гибнущее дерево, на котором, пригвожденный копьем, корчился в пламени ее любимый, и бесконечно горели его гордые крылья…

Нет, не ради скорби пришла сюда Кайя.

Отдышавшись, она отвернулась от обрыва, где Анка некогда свил для нее уютный дом, и поглядела наверх. Дальше тропа исчезла вовсе. Кайя осторожно сняла с плеч короб-колыбельку. Птенец вел себя молодцом – за всю дорогу даже не пискнул, продолжая крепко спать. «Вот что значит стать матерью, – думала Кайя, расплываясь в привычной улыбке при виде сынишки. – Лезешь в гору, идешь на лыжах по лесу, ешь, спишь – и вас все время двое!» Она нашла место среди сосен поровнее, сняла колыбель, поставила на снег. У нее был еще другой короб с вещами, но он остался под горой, вместе с лыжами.