Казалось, он ни о чём не переживает.

Затем мы отправились на почту. Снова грузили мешки в багажник отремонтированного «форда». Небольшое здание, с вывеской «Correo Argentino» над входом, встретило нас пустотой и тишиной. Даже мухи не жужжали. Мы с Карлосом и Альфонсо затащили мешки и поставили их перед стойкой.

— Что там у вас? — спросил почтовый служащий.

Карлос посмотрел на него внимательно, достал из кармана платок, вытер лоб, подняв шляпу повыше, и только после этого сказал:

— В этих мешках — бухгалтерская отчётность, сеньор. Очень важные бумаги, надо отправить как можно скорее.

Почтовый работник, пожилой мужчина с седыми усами, равнодушно кивнул.

— Давайте сюда вашу отчетность.

Мы с Альфонсо побросали мешки за стойку, где их тут же взвесили и опечатали.

— По какому тарифу отправлять будете?

— По самому срочному, — ответил Карлос.

— Хочу предупредить вас, сеньор, что посылка с таким весом будет стоить… пятьдесят шесть песо, — выдал почтовик, поискав результат в таблице на стене.

— Что поделаешь, — Карлос вздохнул так тяжело, будто ему приходится платить свои кровные. — Квитанцию, пожалуйста, передайте. Когда посылка дойдёт до Байреса?

— Через два дня ваш адресат получит всё в целости и сохранности. Почта Аргентины гарантирует доставку! — с гордостью добавил почтальон.

Мы вернулись в пансионат, чтобы собрать свои вещи. Здесь, в Барилоче, всё было кончено. Один этап нашей миссии завершён. И теперь нас ждал Ункильо, Прибке, и новые, неизвестные испытания.

Ранним утром на автостанции вся команда грузилась в автобус до Неукена. Солнце ещё только поднималось над горами, окрашивая небо в нежно-розовые тона. Свежий ветерок с запахом сосен и влажной земли обдувал моё лицо. Я смотрел на Барилоче, на горы, на озеро, и чувствовал, как внутри меня что-то сжимается. Ещё одна глава моей жизни закончилась.

Я сел у окна, Карлос рядом. Автобус медленно тронулся с места. Я оглянулся. Здесь мы оставили мёртвых Менгеле и Бергер. И уехали, словно призраки, растворившись в пыльном следе на дороге.

Я закрыл глаза и вспомнил слова старовера: «Злоба человека высушит. Не дай ей войти, брат». Я крепко сжал кулаки. Моя месть, моя жажда справедливости — всё это не должно меня поглотить. Я должен остаться человеком.

Что ж, Прибке. Менгеле сказал, ты живёшь в Ункильо. Мы идём за тобой. И я не остановлюсь, пока не выполню своё обещание.

Дорога до Неукена заняла весь день, и тянулась перед нами серой, пыльной лентой, которая, казалось, не имела ни начала, ни конца. Я привалился к холодному стеклу, и пытался найти хоть какое-то подобие комфорта, но каждый новый километр приносил лишь ещё большую усталость. Шея ныла так, что я перестал чувствовать правое ухо. Автобус нам достался древний, изготовленный в те доисторические времена, когда никто еще не додумался устанавливать рессоры. Его трясло на каменистой грунтовке так, словно он пытался скинуть с себя пассажиров, подобно норовистому коню. Он всё время петлял, поднимаясь по склонам и спускаясь в низины, и каждый поворот сопровождался резким креном, от которого желудок подступал к горлу.

Я почти не смотрел в окно, ибо от мельтешения деревьев и кустарников перед глазами только рябило. Будь это похоже на ту самую пыльную дорогу от Баия-Бланки до Барилоче, которую, как сейчас выяснилось, мы преодолевали с относительным комфортом, я бы, наверное, смирился. Но даже отдаленно похожего на ту славную поездку я не наблюдал. Тогда, несмотря на тряску и скудность пейзажа, в самом путешествии чувствовалась какая-то размеренность, почти незыблемость. Сейчас же каждый толчок и очередная выбоина отдавались неприятностями.

Короткие остановки в маленьких городках с названиями такой длины, что в конце уже и не помнишь, как начиналось, вроде Вилла-Ла-Ангостура или Сан-Мартин-де-лос-Андес, казались не просто отдыхом, а настоящим избавлением от пыток. Люди выскакивали из автобуса, словно узники из темницы, спеша размять затёкшие ноги, подышать свежим воздухом, хоть на мгновение забыть о тряске. Я тоже жадно наполнял лёгкие прохладой, смешанной с запахом дизельного топлива и степных трав, и смотрел на эти сонные поселения, где, казалось, время остановилось. А уж горы, виднеющиеся слева по ходу движения, точно застыли.

Вечером, когда мы наконец выгрузились в Неукене, мой взгляд скользнул по вокзальным часам — они показывали почти шесть. Сколько же мы проехали? Больше тысячи километров, не меньше. Так мне показалось. Поэтому, когда Карлос сообщил, что за весь день мы преодолели всего четыреста километров, я невольно вздрогнул. Четыреста километров за двенадцать часов. Скорость телеги.

Неукен оказался поселением, которое «точно соответствовало» своему названию, в переводе означающее «бурный». Город встретил нас холодным, пронизывающим западным ветром. Приземистые серые здания, будто вылепленные из той же пыли, что покрывала улицы. Здесь, кажется, располагалась лишь автостанция, несколько складов, пара-тройка гостиниц, предназначенных для дальнобойщиков и заезжих торговцев, да две невзрачные церкви, чьи колокольни терялись на фоне блёклого неба. Всё это дышало унынием и временностью.

Стоило нам выгрузиться, Фунес скомандовал:

— Ждите здесь, я скоро вернусь. Луис, со мной.

Он направился к зданию автостанции, а я, не задавая вопросов, пошёл следом. Внутри оказалось так же уныло, как и снаружи — тусклый свет, запах дешёвого табака и сырости, несколько пассажиров, дремавших на деревянных лавках. И не намного теплее, чем на улице. У окошка кассы стояла женщина, нервно перебиравшая монетки в руке. Фунес подошёл к ней, ожидая своей очереди.

— Сеньора, скажите, когда ближайший рейс до Кордовы? — спросил он, как только предыдущая пассажирка закончила свой разговор.

Кассирша, пожилая женщина с усталым лицом, подняла на нас глаза.

— До Кордовы? — переспросила она, и в её голосе прозвучало лёгкое удивление. — А вы, сеньор, наверное, издалека. Прямых рейсов нет — слишком большое расстояние. Вы поедете сначала до Санта-Росы, отправление завтра в шесть двадцать пять, а потом уже оттуда — до Кордовы. Оформлять билеты на утро?

— Да, семь штук, будьте добры. Сколько с меня? — спросил Фунес.

— Восемьдесят четыре песо, сеньор.

— Пожалуйста, — подал он деньги в окошко.

— Повезло вам, — заметила кассирша. — Остался один билет всего. Счастливой дороги, сеньор.

Мы отошли от кассы, и Фунес начал смотреть по сторонам, явно кого-то выискивая.

— Но ведь нам не в Кордову, а в Ункильо, — заметил я.

— Это почти через дорогу, час на пригородном поезде, — буркнул аргентинец. — Иди к остальным, Луис. Я скоро подойду.

Я кивнул и направился к выходу, чувствуя лёгкое недоумение. И зачем он меня собой взял? И что высматривал? Хотя, кажется, он нашел кого искал — слишком уж целенаправленно двинулся к багажному отделению. Что он задумал? Ладно, дело не моё.

Мои спутники сидели на лавках в небольшом, плохо освещённом холле, пытаясь согреться. Для этого они напялили на себя теплые куртки. Одна Соня не страдала от холода, и читала какую-то книгу, Гарсия и Альфонсо тихо переговаривались, Карлос и Франциско просто дремали, прислонившись друг к другу. Я подошёл к ним, опустился на свободное место. Хорошо бы перекусить — желудок уже протестующе урчал. Последний перекус случился часа три назад, да и то, лепешка из привокзальной лавки уже давно рассосалась.

— Ну что? — спросил Альфонсо.

— Утром, в половине седьмого, Санта-Роса, — сообщил я новости.

Возмущаться никто не стал. И я присоединился к молчаливому ожиданию.

Минут через десять Фунес вернулся. Он шёл не один. Рядом с ним шагал невзрачный мужчина лет сорока, с залысинами и тонкими чертами лица, в поношенном сером костюме. Совершенно неприметный человек. Типичный сельский учитель или мелкий чиновник. Он шёл, чуть сгорбившись, придерживая правой рукой потёртый кожаный портфель, и даже смотрел как-то испуганно, но только на первый взгляд. Стоило глянуть на него поближе, и то, что сначала принималось зашуганностью, уже выглядело как внимательность.