Я с трудом скрыл улыбку: описанное проводником зрелище как живое предстало перед глазами. Хотя женщинам, конечно, было не до смеха, да и мужчинам тоже. Но при этом Илья Кузьмич собирался только напугать зверя, но не убивать его.

Какая забота о том, чтобы люди и звери мирно сосуществовали в одном лесу…

До развилки тропинок мы дошли быстро, сопровождаемые птичьим пением и запахами летнего леса.

— Вот сюда иди, — махнул Илья Кузьмич на одну из утоптанных дорожек. — Дойдёшь до речки, там будет переправа — два бревна рядом положены. По ним перейдёшь на тот берег, и там тебе сразу почитай и холм будет через сотню шагов. А я пойду посмотрю, где лохматый хозяин обосновался…

На том мы и расстались. Я бодро шёл по лесной тропе, отводя в стороны ветки и прислушиваясь к лесному хору. Будет досадно, если рыбка не клюнет на приманку и не явится. Второй раз её так не подманишь, заподозрит неладное и ляжет на дно так, что не отыскать… Но чем ближе к реке, тем спокойнее становилось у меня на душе. Потому что лесная симфония становилась нестройной и тихой.

Птичьи посвисты и трели если и были слышны, то звучали робко, осторожно и негромко. А когда я перебрался через реку, на том берегу меня встретила мёртвая тишина. В которой резко и громко затрещала сорока. Это было предупреждение о том, что идёт чужак. В то время как молчание певчих птиц сигнализировало о том, что чужаки здесь уже находятся — и довольно долго, иначе птицы не стали бы пересвистываться. Они уже привыкали к тому, что на этом берегу кто-то есть. Но непосредственно там, где затаились люди, петь боялись.

Сопровождаемый сорочьим треском, я прошёл обещанную сотню шагов — и поверхность начала заметно подниматься вверх. Холм оказался довольно крутым. Вскарабкавшись на него, я сел на поваленное дерево, оглядываясь по сторонам. Я помнил это место совсем другим. Никакого леса не было до самого берега, туда вела лестница с резными перилами, и сама речка была куда более многоводной, по ней ходили катера… Теперь её без труда перекрывал древесный ствол…

И конечно, ни следа не осталось ни от лестницы, сбегавшей к самой воде, ни от дома… Ощущение той бездны времени, которая прошла над землёй моего детства, накрыло меня с головой, пока я смотрел на неохватные стволы пихт и елей, возвышающихся там, где я играл ребёнком.

Где-то в стороне громко затрещала сорока. Потом ещё одна. И ещё. Каждая — всё ближе и ближе. В отдалении треснула сухая ветка, на которую кто-то наступил. Громко зашелестел кустарник, расступаясь и пропуская чьё-то массивное тело…

Усилием воли отогнав подступившие воспоминания, я встал, вглядываясь в лесной сумрак.

Ко мне кто-то шёл.

И он был не один.

Я стоял неподвижно, вслушиваясь в шаги. Тяжёлые, уверенные. Идут не скрываясь. Уверены, что мне нечего им противопоставить. И точно знают, где я нахожусь. В лесу видимость ограничена в основном парой десятков метров — столько, сколько позволяют видеть густо растущие деревья. Значит, у них сканеры. А где сканеры, там мобильные пехотные доспехи.

Я отступил на край вершины, туда, где когда-то начиналась лестница вниз. Пусть поднимутся. Пусть дадут мне себя увидеть. Мне нужно было знать, как они снаряжены. Ждать долго не пришлось: вскоре между деревьями мелькнула первая тень — и сразу же скрылась за ближайшим стволом. Меня увидели. Зрительный контакт длился не больше секунды, но этого хватило, чтобы определить: «росомаха», один из лучших мобильных пехотных доспехов. Теперь я знал, чего ждать.

Чего я не знал, так это уровня подготовки пехоты. Но они быстро меня просветили.

Я не стал ждать, пока меня расстреляют, и укрылся за ближайшим деревом. В него тут же врезался сгусток плазмы, потянуло горелым. Да они же тут пожар устроят! С другой стороны, меньше придётся расчищать, если я действительно соберусь тут строиться. Нашим со Снежкой детям наверняка понравится здесь…

Предаваться романтическим мыслям было не время. Я отошёл под прикрытием ствола немного ниже, чтобы уйти с линии огня, и начал пробираться в обход, чтобы зайти в тыл стрелкам. К моему удивлению, мне не дали этого сделать. Не прошёл я и двадцати шагов, как в дерево, за которым я спрятался, сразу с двух сторон прилетела плазма. Одиночный выстрел был винтовочным, а вот очередь зарядов явно прилетела из плазмомёта. Эти пехотинцы работали двойками: марксман с плазмомётчиком, и холм наверняка был окружён со всех сторон.

Кроме направления к реке, откуда я пришёл. Хотя теперь и этот участок наверняка перекрыли. Я решил исходить из того, что окружён, и вернулся на прежнее место, к началу спуска. Для проверки своего предположения я прошёл немного в обход с другой стороны — и наткнулся ещё на одну пару стрелков.

Меня действительно обложили.

Там, где плазма попала в стволы деревьев, поднимались струйки дыма. Он танцевал и таял в лесном воздухе, но если не потушить медленно разгорающийся огонь — скоро здесь станет жарко в самом прямом смысле. И пехоте придётся отступить, если она не хочет изжариться заживо в своих МПД. «Росомаха» всем хороша, но температура лесного пожара поднимается до тысячи градусов. На такое она не рассчитана.

Что ж, поиграем… Как когда-то в детстве.

Кое-где сквозь лесную почву проступали выходы дикого камня. Один из них был в верхней части спуска — шершавый серый камень с трещиной. В детстве я любил там играть в искателя сокровищ — пробирался сквозь трещину, и оказывался в небольшом гроте, из которого вглубь холма вёл проточенный водой тоннель. Он выходил на другой стороне холма, у самой вершины. Родители беспокоились, что я могу пострадать, но мне всё было нипочём — я был ребёнком и не верил в то, что со мной что-то может случиться.

За минувшие пять веков с моим детским убежищем для игр могло произойти что угодно. Но я решил проверить, не сохранился ли тоннель. Если да — через него я смогу зайти в тыл пехоте. И даже если нет — пехота сама пройдёт мимо моего укрытия. Нужно было точно знать, где проход, укрытый нависшим каменным козырьком, чтобы заметить его.

Трещина была на месте. Осыпалась по краям, стала немного шире — то что нужно, чтобы не оставить на камнях половину шкуры. Я пролез в грот, осмотрелся, насколько позволял слабый свет, побивающийся сквозь проход в камне. И начал пробираться по туннелю, плавно поднимающемуся внутри холма.

Здесь было холодно, местами под ноги попадали натёки льда, оставшиеся с зимы и не растаявшие до сих пор. Кое-где могучие корни деревьев пробились по едва заметным трещинам сквозь каменный свод и ползли под ногами толстыми змеями. Тоннель был ненадёжен, посыплется — я останусь тут навсегда…

Но я всё равно упорно лез выше и выше, пока впереди не забрезжил свет.

Устроившись у расселины в камне, я прислушался. Было совсем тихо, и я представлял себе растерянность пехоты, которая вдруг потеряла меня из виду на сканерах своих МПД. Сейчас они прочёсывают склон, гадая, куда я подевался, думают, не применил ли я какую-то маскировку, которая позволит мне напасть на них откуда угодно, напряжены и злы…

Луч света, падающий на каменный пол из расселины, на мгновение померк — кто-то прошёл мимо, очень тихо, но быстро. Я навострил уши. Мелькнула вторая тень. Пора… Выскользнув из укрытия, я увидел удаляющуюся пару пехотинцев. Тратить время на рукопашную, рискуя привлечь ненужное внимание, я не стал, вскинул руки и послал им в спины две ветвистые молнии. Выжженная электроника мгновенно превратила «росомах» в два комфортабельных гроба.

Оружия много не бывает. Я быстро подбежал к ним, чтобы подобрать винтовки, и обнаружил, что один из пехотинцев нёс в руке наушник-гарнитуру. Зачем? Разве ему недостаточно было встроенной в шлем системы связи?

Ответ напрашивался сам собой. Это для меня. Организатор этой охоты решил пообщаться с добычей.

Я надел гарнитуру и метнулся обратно в укрытие, пока меня не заметили. Там, угнездившись в расселине и пристроив поудобнее присвоенную винтовку, прижал пальцем тангету гарнитуры.