— Но как же они могли бросить свой груз, веил’ди арбитр? — попытался отыскать хоть какую-то зацепку офицер. — Уж не является ли всё это прикрытием для чего-то более глубокого и…

— Если что-то кричит как осёл, трясёт ушами, как осёл и выглядит, как осёл, то, вероятнее всего, это осёл и есть, — жестко перебил собеседника Кер-Ваалин. — Вы просили моего заключения, я вам его озвучил, хотя ничто меня к этому не обязывало. Незачем искать двойные смыслы там, где их не может быть. Вы сами мне сказали, что прибыли на дым. Совершенно очевидно, что приближение ваших солдат спугнуло тех, кто устроил эту резню. Им попросту пришлось бросить всю поклажу и уносить ноги.

— Понимаю… и что же теперь? — совсем сник милигерн восьмой контурны.

— Ничего, — припечатал арбитр. — Грызня преступных элементов не относится к сфере деятельности Инспекции Воли. Всё, что я могу, это передать сообщение о вашей находке в нижнюю канцелярию. Оттуда прибудут ревизоры, дабы изъять все грузы в пользу казны метрополии.

— Спасибо, веил’ди! А могу ли я… эм… просить, чтобы моё имя было упомянуто в вашем отчёте?

Ваалин насмешливо покосился на собеседника. Каарнвадер всемудрейший, какой же этот офицер жалкий. Трудно представить, как ему хочется вырваться из этой глуши, если он цепляется даже за такой ничтожный повод выслужиться.

— Конечно, я непременно обозначу, кто обнаружил это тараканье логово, — тактично улыбнулся арбитр.

— Благодарю вас от всего сердца, веил’ди! — унизительно глубоко поклонился офицер.

— Не стоит, меня это ничуть не обяжет.

Распрощавшись, арбитр Инспекции Воли отправился вверх по склону. Ему предстояло отыскать свою лошадь и мчать обратно в легаторию. По пути он то и дело хмыкал, вспоминая наивного офицера и его просьбу. Разумеется, Кер-Ваалин не собирался засорять свой отчёт лишними подробностями. По чести говоря, имя этого занюханного милигерна он забыл сразу же, как только услышал. Но пускай недотёпа помечтает. Возможно, это хоть немного скрасит его пустую жизнь.

Ветер, рождённый миром смертных, овевал величественную антрацитово-чёрную фигуру, замершую на вершине Золотого купола. Потоки воздуха были достаточно сильны, но они не могли колыхнуть края тёмных одеяний божества, в честь которого перворожденный народ и возвел этот монументальный храм.

Взор Каарнвадера, способный проникать сквозь материю и время, отрешённо скользил по величайшему рукотворному творению в этом мире — городу Блейвенде. Сердцу всего Высшего Капитулата, которое билось в едином ритме с волей покровителя альвэ.

Сверкающие арки мостов, сотни шпилей, словно копья, вонзающиеся в небо, бесчисленная паутина широких белокаменных улиц, простирающаяся до горизонта, вековые погребальные рощи. Эта столица — воплощение амбиций и несгибаемой воли его детей. Чудо, которое не должно было родиться… Ведь появлению Блейвенде способствовало страшное горе, едва не прервавшее существование всего алавийского этноса.

Высшее создание в мельчайших деталях помнило тернистый путь, который прошёл народ темноликих, после того, как проклятые пустышки изгнали их с исконных земель. Ту дорогу устилали невыносимые потери, тяготы, слезы и пепел.

И как же тяжело было оставаться немым заложником воли Многоокого Создателя и взирать на страдания тех, кто чтил тебя, словно отца. Однако, возможно, в этом же и крылась высочайшая мудрость демиурга. Ибо никому не ведомо, какое русло проложила бы история этого мира, вмешайся боги в войну людей и альвэ.

Да, тогда, четыре тысячи лет назад, это казалось катастрофой. Но она же и стала горнилом, в котором закалилась воля первородной расы. И подопечные Каарнвадера вполне уверенно шли к тому, чтобы отвоевать у пустышек то, что было отнято. До появления странного полукровки…

Так, может, и сейчас ему не должно вмешиваться, несмотря на все те ужасы, которые открываются внутреннему взору? В конце концов, даже им, высшим созданиям, не дано постичь замысел Многоокого Отца.

— Я знаю, о чём ты думаешь, — раздался вдруг за спиной божества голос.

Покровитель альвэ неспешно обернулся. Его пылающие вечностью глаза окинули силуэт нежданного собеседника.

— Зачем ты пришёл, Драгор? — холодно спросил антрацитовый гигант.

— Просто хотел сказать — ты не первый. Многие из нас испытывали те же самые сомнения, что и ты, — отозвался бог забвения.

— О чём ты? — зажглась искорка интереса во взгляде Каарнвадера.

— Ты молод. Твою паству Отец Всего Сущего создал последней. А я увидел свет, когда океаны не имели вод, а бурлили от потоков магмы. Славное было времечко. Хоть и невыносимо скучное.

— Хочешь сказать…

— Да. Когда-то я тоже заигрывал с законами, которые Многоокий установил для всех стражей всеобщего порядка. И посмотри, к чему это меня привело.

— К чему же? — не понял Каарнвадер.

— Насмехаешься? — угрожающе сгустилась тьма в глазницах пустого черепа.

— Нет, действительно не понимаю, — искренне признался защитник темноликих.

Давящая аура, исходящая от Драгора, моментально улетучилась. Бог вечного забвения успокоился, приблизился к собеседнику и тоже устремил взор на великий город.

— Я не судья и не палач, Каарнвадер. Я могильщик. Падальщик. Тот, кто приходит, когда всё уже кончено, чтобы разгребать гниль почивших душ. Пожирать остатки бытия — грязная и неблагодарная работа. Но кто-то должен её выполнять. Всевышний Отец решил, что это буду я. Иногда я чувствую, как мёртвые цепляются за мою суть. Они шепчут, они умоляют, они пятнают меня обрывками своих страхов, словно липкой паутиной. Такова моя участь.

— Надо же. Я всегда считал, что ты…

— Пустоголовый трупоед, который упивается гибелью живых созданий? — закончил Драгор за собеседника. — Меня это не удивляет. Вы все так думаете.

— Я никогда не размышлял о том, что возложенные Всевышним Отцом роли могут кого-то тяготить, — признался Каарнвадер. — Мне казалось, что ты наслаждаешься смертями так же, как и Анрис смакует дым войны.

— Анрис всё равно, что малое дитя, — мрачно усмехнулся Драгор. — Он родился в тот момент, когда первый разумный предок альвэ взял в руки камень, чтобы размозжить голову собрату. Он молод, а потому тешится этой игрой, зная, что убираться в оставленном после любой войны хаосе будет кто-то иной. Я.

— Как же ты разгневал Многоокого? — спросил покровитель альвэ, не ожидая услышать ответ.

— О, в этом весь наш Отец, — вновь налился небывалой чернотой мрак в пустых глазницах рогатого черепа. — Он не гневается и не карает сразу. Его приговоры — это назидания, растянутые на целую вечность. Вначале тебе может показаться, будто Создатель обошёлся с тобой слишком мягко и что наказание миновало. Так думал и я когда-то. Однако истекали эпохи, и на меня снисходило понимание. Многоокий не бьёт плетью, он заставляет жить с тем, что ты сотворил. Нарушенный однажды зарок становится смыслом твоего бытия, и воздаяние зреет в тебе с самого первого дня.

— Выходит, ты убил какого-то смертного? — предположил Каарнвадер.

Тон гиганта остался ровным, хотя внутри него всё сжалось. Обитатели этого мира назвали бы тревогой, но высшие создания были лишены подобных низменных чувств. Однако же это не делало легче осознание, что их с Драгором проступки так похожи.

— Не совсем. Это случилось, когда в мир пришли первые пустые, — произнёс бог забвения и смерти. — Я вложил в их руки страшное оружие, надеясь повлиять на некоторые исходы. Но сильно недооценил масштаб последствий.

— Если я верно истрактовал твой посыл, ты хочешь, чтобы я остался в стороне, пока пустышки уничтожают первородную расу?

— А чего бы стоили альвэ, не будь в мире людей, коих ты столь презрительно величаешь?

Боги синхронно обернулись и узрели убелённого сединой мужчину, который ловко крутил на кончике пальца игральную кость, поставленную на грань.

— Как давно ты здесь, Ваэрис? — глухо отозвался Драгор.