— Будет исполнено, Наставник! — браво выгнул колесом грудь Гимран. — Я обо всём позабочусь!

Богато одетый кардинал Высшего Совета, мимо которого и люди, и альвэ смели проходить только согнувшись в поклоне, заинтересованно приподнялся в стременах и дёрнул поводья скакуна. Сейчас он объезжал лагерь армии Капитулата, но кое-что вдалеке привлекло его внимание.

— Что там происходит? — озадачился темноликий, рассматривая врата Элдрима с помощью «Орлиного взора».

— Кажется, веил’ди, грязнорожденные не дождались от вас парламентёров и решили сами начать переговоры, — предположил помощник кардинала, который тоже внимательно следил за суетой у городских стен. — Я вижу три закрытых экипажа с белыми флагами. Вероятно, в них едут переговорщики.

Остальная свита молча покивала, сделав примерно такие же выводы.

— Скорее всего, так и есть, — согласился кардинал. — Что ж, это добрый знак. Значит, двуногий скот прекрасно осознаёт, в каком он незавидном положении.

— Что прикажете делать, веил’ди? — спросил другой спутник высокопоставленного мага. — Мы примем эту делегацию?

— Нет, экипажи захватить, а всех, кто внутри казнить и высадить трупы перед стенами в назидание остальным. Грязнорожденные твари должны осознавать, что Высший Капитулат не прощает своих врагов. Абсолютно каждый захватчик, вторгшийся в Элдрим, обречён. Такова воля всего Совета.

— Ваше слово — закон, веил’ди, — почтительно поклонился алавиец.

Развернувшись назад, он жестом приказал одной из Дев войны отправляться исполнять поручение. И та, залихватски свистнув, пришпорила коня.

К тому моменту, когда экипажи преодолели половину расстояния от ворот до осадного лагеря, алавийская воительница успела собрать отряд в полсотни молдегаров, которых и отправила на перехват экипажей. Чернодоспешные солдаты бегом домчались до транспорта и бесстрашно преградили путь запряжённым скакунам.

— Шевелитесь, выродки! Схватить всех! — гаркнула Дева войны, подгоняя легионеров.

Пехотинцы сразу же рассредоточились и обступили экипажи со всех сторон. Несколько мускулистых бойцов с поразительной для их габаритов грацией запрыгнули на подножки и распахнули двери.

— Тьфу! Тут какие-то оборванцы, госпожа! — крикнул один из солдат. — Воняют, как выгребная яма!

Алавийка подъехала ближе и презрительно сморщилась. Действительно, в первом и втором экипажах сидели закованные в цепи узники. Чумазые, измождённые, сломленные.

— Это не переговорщики, — процедила она. — Просто мусор, который грязнорожденные решили выбросить!

Кинув взгляд на оставшийся экипаж, темноликая зло зарычала. Молдегары до сих пор возились с ним, бестолково дёргая запертые дверцы.

— Эй вы, олухи, почему так долго копаетесь⁈ — проревела Дева войны.

— Не можем открыть, госпожа, — хором ответили солдаты.

— Так сломайте, тупоголовые ублюдки!

— Как прикажете, веил’ди! — дружно рявкнули бойцы и только после этого бросились вышибать двери.

Алавийка протяжно вздохнула. Бычья сила в этих прямоходящих животных с лихвою компенсировалась их бычьим же умом. Слава Всемогущему Каарнвадеру, что двуногому скоту вообще хватило сообразительности вскрыть последний экипаж. Для этого не требовалось выдающихся навыков и знаний. Но едва они это сделали…

Темноликая вдруг с удивлением поняла, что лежит на земле. Её мысли неспешно перекатывались, подобно громоздким валунам. И для обдумывания каждой из них приходилось прилагать серьёзные усилия. Как странно… Она же только что была верхом? Пытаясь встать, воительница обнаружила, что её права рука вывернута под неестественным углом и отказывается слушаться. Что произошло? Откуда столько дыма? Ничего не видно… не слышно… только пронзительный оглушающий писк, пробивающийся сквозь толстый слой ваты в ушах.

Шатаясь и постанывая сквозь зубы, алавийка кое-как поднялась на ноги. Глаза щипало от едкого дыма, но она всё равно старалась рассмотреть, что происходит вокруг. Ладонь легла на эфес верного самзира. Если дойдёт до схватки, то Дева войны легко удивит врага, ведь воспитанники Vliegstaal Skole одинаково хорошо фехтуют обеими руками. Однако никто не неё не нападал. Вокруг не было ничего, кроме всполохов пламени, горящих обломков, удушливого дыма, пары перевёрнутых экипажей и трупов в чёрных доспехах.

— Gutten vaailgebore! — грязно выругалась алавийка в адрес захватчиков Элдрима. — Какие подлые и низкие уловки!

Она устремила взор на стены портового города. Там наверняка сейчас веселились сотни бледнокожих выродков, радующихся своей жалкой и по-детски пакостливой победке. Но ничего, скоро им всем станет не до смеха. Когда Капитулат пойдёт в атаку, то все они…

Мысли алавийки внезапно споткнулись, и в разуме воцарилась звенящая тишина. Воительница увидела его. Тёмный силуэт на башне донжона — чёрный клин на фоне пылающего неба. Закат лизал каменные зубцы, заливая город кроваво-золотыми лучами, но эта фигура избегала их прикосновений. Она словно бы зияла воронкой, поглощающей любой свет. Лишь только на месте лица сверкала небольшая искорка, отражающая лучи заходящего солнца.

Силуэт стоял неподвижно и, казалось, смотрел прямо на темноликую.

Маэстро… это он…

Алавийка совершенно точно не могла детально разглядеть противника на столь внушительной дистанции. Но всё же каким-то чудом образ человека в железной маске отпечатался в её сознании до мельчайшей детали. Она запомнила каждую складку на чёрном плаще, каждый завиток орнамента на маске. Но самое главное, в разуме раскалённым гвоздём засел его пронзительный взгляд. Безжалостные глаза, отливающие янтарём, почти как у чистокровного альвэ, взирали на армию Капитулата. И тогда непреложное знание, не требующее доказательств, взорвалось в мозгу воительницы: «Вот он, истинный бич её народа». Непримиримый враг. Враг с большой буквы, к уничтожению которого должен стремиться каждый чистокровный алавиец.

Дева войны почувствовала, как стучит её сердце. Но теперь оно билось не в одиночестве. Какая-то незримая нить соединила тела всех соплеменников в один огромный живой организм. Все темноликие на этом необъятном поле слышали друг друга и дышали в унисон. И все они в данный момент думали об одном и том же. Божественное просветление вложило в их головы единственную мысль, которая вытеснила всё остальное: Маэстро должен умереть. Иначе грянет катастрофа.

Командующий армией Капитулата показал себя относительно здравомыслящим и хладнокровным полководцем. Мою маленькую провокацию с подрывом экипажа он проигнорировал. Другой мог бы разозлиться и немедленно бросить пехоту на штурм. Но этот невозмутимо продолжил готовиться к длительной и основательной осаде города. Полчища молдегаров копошились в траншеях, словно чёрные муравьи. Перекапывали тонны грунта, заглублялись, отсыпали брустверы, укрепляли свой лагерь.

Не прошло и седмицы, а напротив стен Элдрима вырос целый палаточный город со своими улицами, площадями-плацами и бревенчатым частоколом. Тем не менее, я уже видел, как работали эти алавийские выкормыши под стенами Арнфальда. И потому знал, что копать они могут гораздо быстрее. А тут, вроде и укрепления возводят более серьёзные, нежели во время попытки взять столицу Патриархии — такие с ходу и боевыми плетениями не разберёшь, что уж о самострелах говорить. Но вместе с тем явно медлят. Неужели я что-то упускаю? А может, у меня паранойя беспричинно разыгралась?

Стремясь разгадать замысел противника, я каждый день поднимался на высоченную часовенную башню и подолгу разглядывал лагерь осаждающих с помощью «Орлиного взора». Часто посещал крепостные стены, откуда точно так же пытался подметить хоть какие-нибудь мелочи, способные навести на мысль. Организовал круглосуточное наблюдение за разными участками алавийского стана. Но никаких подсказок обнаружить не удавалось.

Объяснение их медлительности вскоре нагрянуло к нам с моря. Вернее, я сам так решил, когда мне сообщили о прибывшей эскадре Капитулата, заблокировавшей акваторию. Сначала к берегам Элдрима подтянулись их манёвренные и быстрые вилдъягеры — или, если перевести с алавийского, то ловцы ветра. А ещё через несколько дней на водной глади показались ленивые и неповоротливые многомачтовые суда, которые язык не поворачивался назвать просто кораблями.