К тому же полиция здесь не в авторитете, даже в таком относительно не бедном районе. Где-то я читал, что в Аргентине американские детективные фильмы не популярны: зрители не могут принять, что полиция — положительная сторона.

Наконец, через несколько кварталов, мы остановились. Здесь нас точно никто не найдёт.

— Значит, Сердито? — хохотнул я. — Поросенок? Это кличка?

— Фамилия, — буркнул Фунес. — В школе надо мной постоянно смеялись. Устал от этого. Поэтому, когда уехал на Кубу, сменил её на Фунес. В честь героя рассказа, который обладал феноменальной памятью. Его тоже звали Иренео. Мне тогда это казалось очень важным.

Я промолчал. Не мое дело. Захотел назваться так — да пожалуйста. Люди жестоки и способны превратить чью-то жизнь в ад по поводу гораздо меньшему, чем смешная фамилия.

Аргентинец, однако, расценил моё молчание по-другому.

— Надеюсь, ты не станешь рассказывать об этом?

— Нет, Фунес, — я специально назвал его новую фамилию. — Это твоя жизнь, мне до неё дела нет. Пойдем на базу, там, наверное, все беспокоятся уже.

Шли мы молча. Скорее всего, не так уж много у нас имелось того, что хотелось сказать друг другу. Но я не особо от этого страдал.

Наконец, мы добрались до нашего дома. Все сидели в гостиной на первом этаже. Видать, обсуждали, куда мы делись и что теперь делать.

— Что-то произошло? — спросил Карлос, едва мы переступили порог.

— Случилась небольшая неприятность, — ответил Фунес совершенно спокойно. — Нас арестовали.

Все удивлённо уставились на нас.

— Арестовали? — переспросил Карлос. — Но как?

— Случайность, — Фунес пожал плечами. — Какой-то полицейский, которого понизили из-за меня, по его словам. Старые дела, короче. Но благодаря Луису мы сумели выбраться.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидел что-то похожее на уважение. Аргентинец протянул руку

— Спасибо, Луис, — произнёс он. — Я ведь так и не поблагодарил тебя. Не ожидал. Как ты его, а? — и вдруг засмеялся, ухая как филин. — Только за газетами придется сходить кому-то другому. Наши остались в участке. Но коротко: всё сработало. Эйхман на первых страницах.

Я смотрел на него, и впервые Фунес показался мне не бесстрастным профессионалом, а живым человеком, у которого могут оставаться слабости.

Когда Франциско сбегал за газетами и принес асадо с эмпанадами на всех, Фунес сообщил о дальнейших планах:

— В Буэнос-Айресе мы свою работу сделали. Все молодцы, сработали отлично, — он оглядел присутствующих. — Тем более, что оставаться здесь не стоит. Надо как можно скорее покинуть столицу.

— Куда? — спросила Соня.

— В Барилоче, — ответил Фунес. — Там нас ждёт Менгеле. Но перед этим я попрошу узнать… у своих… о реакции на происшедшее немцев.

— Сейчас схожу, позвоню. Может, поехать на вокзал, сразу купить билеты?

— Дай подумать, — чуть помолчав, сказал Фунес. — Покупайте билеты на всех с Конститусьон, а мы с Луисом сядем в Авелланеда, на следующей остановке.

Соня вернулась намного быстрее, чем мы предполагали. Газеты, которые мы с Фунесом уже видели, разошлись по рукам. Фунесу же наша единственная дама сообщила:

— Я попросила… наших разведать, что там за настроения у немецких эмигрантов. Насчет поезда: линия до Барилоче не проложена. Едем до Баия-Бланка, оттуда автобусом. Поезд ходит через день, следующий рейс — послезавтра.

Я представил себе эти дороги, скорее направления, чем настоящие пути, проложенные через бескрайние, пустынные просторы. Тряска, пыль, бесконечное ожидание. Моя нелюбовь к длительным путешествиям проснулась с новой силой. Но выбора не было.

Фунес только кивнул. Иногда его заносит, и он бронзовеет на глазах. Но Соня, похоже, в благодарности командира не особо нуждалась. Так что даже не посмотрела на аргентинца и ушла в свою комнату. Я тоже умылся и ушел к себе. День, завершившийся похищением Эйхмана и нашим поспешным бегством из полицейского участка, принес опустошенность. Слишком много событий… до конца не верилось в происходящее. Месть оказалась не такой, какой я её себе представлял. Она не принесла ни облегчения, ни внутреннего покоя. Лишь горький привкус незавершенности, словно кто-то оборвал рассказ на полуслове.

Наверное, я всё же перенервничал накануне. Других причин, почему проснулся на два часа позже обычного, не придумал. Вернее, пробуждению способствовал шум из гостиной. Карлос, выходя из комнаты, дверь не закрыл, и вопли Гарсии сработали как будильник.

Я спустился вниз, где меня уже ждал свежий кофе. Тут, можно сказать, мне повезло. Минут через десять это счастье кончится, и желающие продолжить сварят напиток самостоятельно. Его крепкий аромат слегка бодрил, но не мог разогнать вязкую пелену усталости. А пока я присоединился к Фунесу, Карлосу, Франсиско и Гарсии, которые разбирали принесенные Соней утренние газеты. Новости разлетелись по Буэнос-Айресу со скоростью степного пожара, и каждое издание, от самых серьёзных до откровенно бульварных, кричало о случившемся.

— Среди немецких эмигрантов почти паника,— тихо, но отчётливо произнесла Соня.— Ходят разговоры, что многие собираются уезжать из Буэнос-Айреса. Они боятся, что Эйхман не последний, придут и за ними.

Фунес, до этого угрюмо молчавший, вдруг издал короткий, сухой смешок, скорее похожий на хрюканье.

— Стоило прихлопнуть одного таракана,— прохрипел он, его взгляд скользнул по лицам присутствующих, задерживаясь на мне,— и остальные забегали. Отличная работа, друзья мои.

В его словах не чувствовалось ни грамма ликования, одно холодное удовлетворение. Плевать ему, что он разрушает жизни эмигрантов. Он видел лишь результат своей работы. В конце концов, если бегут, значит, грешки за ними есть.

Фунес продолжил.

— Отлично. Сегодняшний день объявляю выходным. Отдыхайте, набирайтесь сил. Вам это понадобится.

Все разошлись. Я, взяв свежий выпуск «El Mundo», устроился на диване, пытаясь отвлечься. Утренние газеты продолжали тему убийства Эйхмана. Заголовки кричали, статьи пестрели подробностями. В них говорилось, что реакция во всём мире очень бурная: британские и французские газеты требовали возобновить поиск нацистов, конгрессмены в США, связанные с евреями, требуют, чтобы ЦРУ присоединилось к этому. Им отвечали — вашу космическую программу возглавляет фашист фон Браун. Начните с него! Некоторые издания, особенно левые, приветствовали «акт возмездия», другие, более консервативные, осуждали «самосуд» и «нарушение суверенитета». Настоящая буря в стакане, и я чувствовал себя её невольным виновником.

Моя месть в итоге вылилась лишь в газетную шумиху, в которой никто не вспомнил о тех миллионах, кто погиб в газовых камерах, чьи имена оказались стёрты, чьи жизни оборвались по прихоти таких, как Эйхман. Их страдания, их боль — всё это осталось за кадром, скрытое за громкими заголовками и политическими дебатами. И это огорчало как бы не больше всего.

Я опустил газету. Соня сидела рядом, бесстрастно глядя куда-то вдаль. Её лицо, обычно такое непроницаемое, сейчас казалось ещё более каменным.

— Довольна? — спросил я, чувствуя, как слова сами вырываются наружу, хотя, может быть, этого и не стоило делать.

Она повернула ко мне голову. Её глаза, глубоко посаженные, остановились на моём лице.

— Довольна? — повторила она. — Одного жалкого подполковника мало для удовлетворения. Это как если мучиться от жажды и получить напёрсток воды. Тебе хватило бы? Мне надо ещё много, чтобы напиться.

Наш выходной прошёл в какой-то тягучей, гнетущей тишине. Каждый занимался своими делами, но в воздухе висело предвкушение долгой дороги, неизвестности. Я пытался отвлечься, читал, гулял по саду, но мысли постоянно возвращались к Люсии, к нашему будущему ребёнку. Их образ, такой яркий и живой, контрастировал с мёртвой пустотой, которая осталась после Эйхмана. Я хотел вернуться к ним, но знал, что не смогу, пока не выполню свою миссию. Пока не утолю жажду, которая, как оказалось, мучила не только меня.