— Ты, — я указал на одного из них, — вчера хвастал тем, что ты богаче меня.

Ещё одно падение на колени. Приятно, но бессмысленно и бесполезно. Таким меня не разжалобить.

— Я направил в твои владения своих проверяющих, — с наслаждением глядя, как на лбу провинившегося выступает холодный пот, продолжал я. — Они подсчитают стоимость всего, чем ты владеешь. И если окажется, что это не так, я накажу тебя за ложь и хвастовство. Не люблю пустые похвальбы.

— А если окажется, что я действительно богаче? — выдавил виновный, поднимая на меня затравленный взгляд.

— Тогда я заберу всё, чем ты владеешь, но сохраню тебе жизнь, — милостиво ответил я. — И даже назначу тебя главным казначеем. Если ты сумел скопить такие баснословные богатства, что они превосходят даже мои, это свидетельствует о том, что у тебя талант к финансовым делам. И этот талант должен служить моему благу.

— Позвольте мне самому показать вашим проверяющим всё моё имущество, — попросил виновный. — Я боюсь, что они упустят что-нибудь, и окажется, что это повлияет на результат их расследования…

Я милостиво позволил. Он из кожи вон вылезет, каждую монетку вытащит на белый свет, чтобы сохранить свою ничтожную жизнь. Конечно же, окажется, что он далеко не так богат, как похвалялся, и моё воздаяние настигнет его. А потом я просто заберу всё то, что он покажет моим людям. Как законную добычу.

— Ты, — мой взгляд остановился на следующем.

Тот побледнел, но осмелился встретить мой взгляд своим. Он не знал за собой вины передо мной. Что ж, тем страшнее будет настигшее его понимание, что ни одна мелочь не ускользает от моего внимания.

— Ты как-то обмолвился, что твоя дочь — самая красивая девушка на Земле. Я хочу своими глазами увидеть, так ли это.

Ещё один на коленях.

— Господин, помилуйте! Она ещё совсем дитя! Ей всего четырнадцать!

— Для моего гарема вполне подходит, — я облизал губы в предвкушении. — Если ты прав, и она так хороша собой, как ты говоришь, я заберу её в свой гарем. Такой чести удостаиваются только самые красивые девушки. Если же она мне не понравится, я казню вас обоих. Тебя — за ложь, её — за доставленное разочарование.

— Господин! — взвыл несчастный отец. — Казни меня, но пощади моё дитя, она ни в чём не провинилась перед тобой!

— То есть ты признаёшься, что солгал? — жадно спросил я.

— Для любого отца его ребёнок — самый прекрасный на свете, господин! — дерзко ответил тот. — Я не лгал, для меня она и впрямь самая красивая на Земле! Но в вашем гареме, говорят, собраны такие красавицы, что моё дитя — жалкий полевой цветок рядом с пышными розами! Смилуйтесь, не губите её из-за моей непомерной отеческой любви!

— Я хочу её видеть, — отрезал я. — Приведёшь её завтра. Приказ ранга Прима…

— Да, господин. Как прикажете…

С колен поднялся совсем другой человек. Уже не отец, чьей величайшей заботой было уберечь своего ребёнка, а слуга, более всего заботящийся о благе своего господина. Как это и должно было быть изначально. Жаль, что так часто приходится прибегать к Приказу, чтобы напомнить этим людишкам об их священном долге передо мной. Но, по крайней мере, действует он безотказно.

Конечно, только на тех, кто удостоился чести принять в себя частичку симбионта. Но таких среди элиты — подавляющее большинство. Это как клуб избранных: если ты не принял симбионта, на тебя будут смотреть как на ничтожество, которому недоступны высшие наслаждения причастных к элитарным кругам. Я позаботился о том, чтобы желающие в очередь выстраивались за частичкой симбионта — не моего, разумеется. Прима может быть только один. Но у меня было достаточно приближённых, которые могли ввести в число избранных тех, кто изъявил желание примкнуть к элите.

Но приняв симбионта, они становятся уязвимы перед Приказом Примы. За всё приходится платить.

Отпустив людей, я налил в золотой кубок лучшего вина, какое только можно было найти на Земле. Красное 770 Miles Zinfandel, с гладким бархатистым вкусом, оттенками спелых ягод и нотками перца и пряностей. Истинное наслаждение в каждом глотке.

В гладкой золотой поверхности кубка отразилось моё лицо, половина которого выглядела как обычно. Но половина принадлежала маске «Доминатора».

Гарем встретил меня с подобающей радостью — господин снизошёл к своим спутницам, отдохнуть от важных дел. Главой гарема, конечно же, была Снежана Медведева, но помимо неё здесь хватало красавиц. Даже ведьмы и бывшие «богини» Пантеона, помешанные на сексе, входили в число моих наложниц. Рой красоток окружил меня, улыбками и игривыми взглядами стремясь обратить на себя моё внимание, оказаться в числе избранных на этот вечер. Я отстранил их, и они словно поблекли, будто цветы, которые долго не видели солнца.

— Ты, ты и ты, — я указал на тех, кто попал в мой гарем недавно и не успел наскучить. — И ещё ты.

Это было сказано Снежане. Она оставалась для меня всегда новой, всегда неизвестной, каждый раз становился открытием.

Спустя несколько часов, когда четыре обессиленных женских тела лежали, раскинувшись на шёлковых простынях, я зашёл в ванную и плеснул себе в лицо пригоршню холодной воды. чтобы освежиться. Из зеркала на меня взглянула маска «Доминатора». Стекло треснуло, рассыпалось на осколки, вслед за ним трещинами пошла вся ванная комната, осыпаясь и открывая мне вид на жгуты-щупальца ксеноплоти, оплетающие сетью всё ячейки моих воспоминаний.

«Я победил, Ведьмак!»

Флот «Ковчега» надвигался сплошной массой, в которой сканеры выделяли два типа кораблей: земные и инопланетные. Часть флота принадлежала москитному и десантному составу «Ковчега», но остальные явно относились к стангерам. Инопланетные корабли делились на более крупные — видимо, крейсера, и более мелкие — аналог москитного флота. Флот Департамента открыл по ним огонь, не дожидаясь, пока это сделает противник.

Преимущество пока было за более дальнобойными крейсерами. Флот Департамента, в основном состоявший из них, расстреливал приближающегося противника как в тире. Корабль, на котором был размещён рельсотрон, отвлёкся от боя с Примой-Исполнителем и открыл огонь по крейсерам ксеносов. Его снаряды прошивали их насквозь, от носа до кормы, оставляя чудовищные разрушения, и это мгновенно сделало его целью номер один для надвигающегося флота.

Но добраться до этого корабля было непростой задачей — его прикрывал весь флот Департамента. Корабли перестроились, чтобы встретить противника наиболее эффективным образом, не мешая друг другу вести огонь по врагу, и пространство между двумя флотилиями прошивали лучи лазерных пушек, заряды плазмы, и невидимые посланцы рельсотрона — металлические болванки, которые обнаруживали себя только войдя в соприкосновение с целью.

Флот «Ковчега» нёс потери ещё до того, как сам мог открыть эффективный огонь, но его численность была такова, что эти потери были не слишком существенными. Навстречу ему выдвинулся москитный флот Департамента, истребители Земли и стангеров встретились посередине дистанции, разделяющей два флота, и закипело сражение.

Быстрые, вёрткие боевые машины кружились в смертельном танце, становясь заслоном на пути к своим кораблям. Пилотам Департамента приходилось следить не только за вражескими истребителями, но и за тем, чтобы не оказаться под огнём собственных кораблей. Им помогали ведьмы Ковена — каждый пилот словно шестым чувством выбирал верную траекторию полёта, избегая дружественного огня, и при этом поражал противника. Сеть Ковена раскинулась на всё поле сражения, объединяя каждого человека в идеальный, не дающий сбоев боевой механизм, заточенный на уничтожение врага.

Но даже так численность стангеров превосходила возможности людей. Два флота неуклонно сближались, и настал момент, когда обе флотилии пришли в соприкосновение.

— Внимание! Десантные катера! — раздалась команда на борту одного из крейсеров. — Приготовиться к отражению вражеского десанта!