– А девку за что? – устало спросил нойда.

Морока покосился на спящую Нежку и тяжело вздохнул.

– Честно, почти просто так… С досады… Липнет она ко мне, сплошной стыд! Оттого и Бояна злится. Они с Ворошилой все женихов перебирали, чтобы повыгоднее замуж отдать, а девке так припекло, что к брату привязалась… Да и несправедливо: липнет-то она – а колотят меня!

– Не поэтому она к тебе липнет, – заметил нойда. – Девки чуют нездешнюю силу… Привыкай, теперь всегда так будет.

Подпасок вдруг осклабился:

– Я той ночью во дворе сидел. Собирался Бояну выманить, оборотить и к тебе подослать. А тут Нежка. Решила, я к ней пришел, обрадовалась дура… Я обозлился и говорю: ты с поцелуями не спеши, я тебе сыграю сперва…

– И ко мне отправил?

– Ага. Подумал, надо от тебя избавляться, ведун. Слишком ты зоркий. Того гляди, про дудочку догадаешься…

Нойда кивнул. Теперь все сложилось. Оставалось унести ноги.

– Я ухожу, – сказал он. – Награды от Ворошилы мне не надо. Передай ему, что больше бед со зверями не будет.

– Прямо сейчас уходишь? – удивился подпасок. – И про меня никому не расскажешь?

Нежка пошевелилась во сне, застонала.

– Девку только домой проводи, – добавил саами. – И самому тебе лучше бы уйти из этих краев. Лесные боги злопамятны.

– Слушай, ведун, – спросил вдруг Морока, будто его только что посетила эта мысль. – А чего ты себе лесной рог не оставил? А? Управился бы?

– Может быть. Не захотел.

– Побоялся? – хмыкнул парень.

Нойда пожал плечами.

«Конечно, побоялся… Зачем наживать врагов на пустом месте, особенно если это хозяева леса? А вот ты, парень, зря не боишься. Все не случайно – и избушка, и наша встреча, и боевой рог… Человек бредет во тьме – а боги видят все. Откуда, куда, почему и зачем… И кто подсунул этот рог, и чего хотел… И на что еще способна лесная вагуда… Мы не знаем. Зато я знаю другое. Ты, Морока, и сам – такая же дудочка, как ты не понимаешь? А я не хочу быть чужой дудкой. Поэтому не люблю волшебных даров и якобы случайных находок…»

– Не жалей об утраченном, – посоветовал он. – Ты, Морока, парень непростой. Сдается мне, будут в твоей жизни еще подобные встречи. Находки, подарки…

Отрок стоял, хмуро глядя на изорянский камень. Потом склонился над открывшей глаза девушкой.

Нойда увидел, что они тихо разговаривают, вскинул на плечо котомку с бубном и пошел прочь от болота.

Он шагал через лес, не выбирая дороги, и вспоминал. Однажды, давным-давно, вообразив себя всемогущим, он пожелал убить Черную Акку – предводительницу косаток Змеева моря. Не сумев даже понять, с кем имеет дело, он выпустил на волю злую нечисть, загубил свою невесту – и навеки стал безродным, безымянным изгнанником…

«Я очень хорошо понимаю тебя, Морока. Когда воображаешь, что обрел небывалую силу, это опьяняет… Я и сам был таким же в твои годы – дерзким, высокомерным, самонадеянным… Был такой же жалкой дудочкой в руках богов…»

Нойда шагал до самого вечера. Когда солнце окрасило небо в яркие и грозные цвета, перед ним поднялся поросший соснами холм. И что-то ослепительно вспыхнуло среди медовых стволов.

Саами едва не оступился на ровном месте. Потом ухмыльнулся и направился прямиком на холм.

На вершине, в круге замшелых камней, его уже ждали.

Крылатый шаман в белой личине неподвижно сидел в середине каменного хоровода, а костром ему служил его собственный сияющий бубен, обращенный солнечной стороной в небо.

Нойда, не входя в круг, опустился на колени и почтительно поклонился. Затем выпрямился и спросил:

– Поведай же, о атче Каврай: я прошел испытание?

– Иного я от тебя и не ожидал, – ответил бог шаманов. – Ибо давно тебя знаю. А вот брат мой Велес хотел измерить твою душу…

По спине саами пробежал холодок. Каврая он тоже знал давно и почти привык к нему – насколько можно привыкнуть к божеству. Но Велес! Величайший из словенских богов. Повелитель леса, песен и колдовства, благой отец жизни. И он же – темный, страшный Хозяин Зимы.

– Владыка Велес доволен? – чуть севшим голосом спросил нойда.

– Полагаю, да.

Каврай встал, вышел за круг камней, остановился перед коленопреклоненным нойдой и протянул ему поясную калиту – небольшую кожаную сумочку с покрышкой.

– Возьми.

Нойда с поклоном принял калиту. На покрышке грозно скалилась крылатая собака. С подобными сумочками на поясе шаманы-целители ходили в преисподние выручать души заболевших родичей, похищенных голодными духами.

Саами поднял верхнюю крышку и увидел под ней еще одну, застегнутую на круглую золоченую пуговицу. На второй крышке был изображен ребенок – символ души. Нойда коснулся пуговицы – и отдернул руку. Металл, вспыхнув, ужалил его и тут же погас.

– Будь осторожен, – произнес бог шаманов, наблюдая за ним. – Ты сможешь открыть ее только один раз. Сделай это вовремя.

– Там душа, о Каврай? – спросил нойда.

Кошель был легким, но отчетливо грел ладонь.

– Что же еще может быть в кошеле для похищенных душ?

– Поведай мне, чья?

– Не поведаю. Это знание только смутит тебя… по крайней мере, сейчас. Мы желаем, чтобы ты носил эту калиту на поясе, берег и хранил, словно там – твоя собственная душа.

Нойда горько усмехнулся.

– Моя душа никому и даром…

– Или душа того, кто тебе на свете всего дороже, – перебил Каврай. – И помни: пока кошель закрыт, его содержимое не видимо никому. Ни людям, ни Богам, ни тварям бездны. Но если откроешь…

– Отец шаманов, – склонил голову нойда, – теперь я понял изреченное на Коневице. «То, что может сделать лишь человек…» Что же вы хотите, чтобы я сделал с этой душой, – ты и владыка Велес? Спрятать ее? Чтобы никто в нижних и высших мирах не знал, где она?..

Каврай улыбнулся.

– Нет. Мы хотим, чтобы она вновь родилась.

Жители Яренфьорда величали Ярен городом, но, по сути, он был большой укрепленной усадьбой, кругом которой год от года разрасталось оживленное, многолюдное поселение. Хозяин усадьбы Арн Богач именовал себя ярлом, и никто этого не оспаривал.

Народу при усадьбе обитало и кормилось видимо-невидимо. Пивоварни, кузни, амбары, корабельные мастерские – чего там только не было. Под стенами усадьбы располагалось шумное торжище, куда люди со всех окрестностей везли то, что вырастили, и меняли на добытое за морями. Там же Арн устраивал суд, проводил тинг, собирал налоги. На берегу, возле пристани, появилось даже такое новшество, как постоялый двор.

Торг то бурлил, то замирал – в зависимости от того, наступало ли время варить пиво или забивать скот. Тогда туда тянулись возы со всех окрестных усадеб и хуторов. Но многие жители Яренфьорда уже переселились под стены усадьбы окончательно.

Нынче была весна – время, когда смелые парни уходят за море, в чужие края, ища добычи и славы. На хуторах останутся женщины, дети и подростки. Останутся и «соломенные» старики, которым не выпала удача погибнуть в бою. Под их присмотром рабы, взятые в прежних походах, пахали землю, сажали ячмень, выгоняли коров на летние пастбища… Мужчины-воины вернутся только осенью, с добычей или без нее. Или не вернутся.

Кто, с каким хёвдингом, на каком корабле и куда пойдет – это обычно решалось еще зимой, в веселые, сытые и пьяные дни Йоля. Все, что нужно взять с собой в путь, давно было собрано. Теперь оставалось лишь принести жертвы богам и дождаться благоприятного дня, чтобы отправиться в поход.

Среди множества домов, что выросли как грибы по берегу фьорда, особенно приметной была кормильня, или пиршественный дом. Одинокий вояка по имени Рольф, насмотревшись на харчевни в южных странах, устроил нечто в том же духе – больше ради забавы, чем ради прибыли. Он звал в гости всех, кто ему нравился, кормил, выпивал с ними, развлекал беседой и оставлял на ночлег за плату, которую определял сам так, как ему вздумается.