— Стойте! Не надо! — закричал немец. — Я не Прибке!

Не знаю как другим, а для меня его слова прозвучали совершенно неожиданно, и я замер, невольно переведя взгляд с окровавленного мизинца на его лицо. Пленник, до этого скорчившийся на земле, теперь смотрел на Фунеса широко раскрытыми от ужаса глазами. Он дрожал. Пот ручьём струился по его лбу, смешиваясь с грязью и кровью, а губы, до этого сжатые в тонкую нитку, теперь дёргались, пытаясь выдавить ещё что-то.

Фунес, однако, оставался невозмутимым. Он не убрал кусачки, продолжая держать их в руке, словно ожидая, что тот скажет дальше.

— И кто ты? — спросил он, и в его голосе не было ни капли удивления, лишь сухое любопытство. — Святая Тереза? Или папа Хуан двадцать третий? Чего только люди не придумают, даже слушать скучно, — и он потянулся кусачками к остаткам пальца.

— Карл Пихлер, сеньор! Я не служил в шутцштафл! Я капитан вермахта, — прохрипел пленник, не отрывая взгляд от ненавистных кусачек, и тяжело дыша, будто пробежал пару километров. — Я не Прибке. Эрих… Эрих Прибке сейчас в Рио-Себальос. Недалеко отсюда. Ждёт сообщений об исходе засады.

Моё сердце ёкнуло. Рио-Себальос. Ещё одно название, которое теперь навсегда будет связано с кровью и смертью. И Прибке. Значит, его снова придётся искать. И это не конец. Не успел я додумать свою мысль, как Фунес, не меняя выражения лица, снова поднял кусачки.

— Ладно, Карлито, — так же холодно сказал Фунес, кивнув. — Допустим, я тебе поверил. Сейчас поедем туда, и ты покажешь. Но знай, если обманул, я придумаю что-то получше, чем шутки с твоими пальчиками.

Пихлер вздрогнул. Его глаза забегали, пытаясь найти хоть малейший шанс уйти от неизбежного.

— Нет, — просипел он. — Я… я не могу. Меня убьют. Моя семья…

Фунес посмотрел на него, а затем, без единого колебания, клацнул кусачками. Я услышал глухой, отвратительный хруст. Ещё одна фаланга. На земле рядом с первой каплей крови появилось новое тёмное пятно. Пихлер заорал, его крик оборвался на полуслове, сменившись хриплым стоном.

— Последняя фаланга на этом пальце, — сказал Фунес. — Потом перейдем к безымянному. На чем ты собрался носить обручальное кольцо? И далее по списку. Я не играю с тобой. Время на сантименты истекло. Если ты думаешь, что по такому нацисту, как ты, я потом всплакну — ошибаешься. Порежу тебя на лоскуты с превеликим удовольствием!

Пихлер поднял на нас взгляд. Его глаза, полные ужаса, скользнули по каждому из нас, пытаясь найти хоть малейшее сочувствие. Но в наших лицах он, вероятно, не увидел ничего, кроме холодной решимости.

— Хорошо, — прошептал он. — Я покажу. Только… только прекратите. И перевяжите!

Фунес кивнул. Он вытер кусачки об одежду пленного, а потом убрал их в карман. Лицо его оставалось таким же бесстрастным, словно он только что занимался чем-то обыденным, а не откусывал человеку пальцы.

— Альфонсо, Гарсия, — скомандовал он. — Забирайте его, перевяжите по-быстрому. Кто смотрел, что у него с ногой?

— Навылет, кровотечения почти нет, — сказал Альфонсо. — Ничего срочного, я перевязал.

— Луис, Карлос, садитесь в машину к Франциско. Мы впереди, вы за нами.

Я кивнул, не говоря ни слова. Франциско, бледный, но сосредоточенный, быстро начал собирать свою аппаратуру. Казалось, он совершенно спокойно относится к жестокости. По крайней мере и после Эйхмана, и сейчас он не рвал рубаху в рыданиях и с аппетитом проблем не испытывал.

Мы погрузились в машину. Альфонсо и Гарсия втолкнули Пихлера на заднее сиденье, затянув кисть какой-то ветошью. Тот сидел, скорчившись, его взгляд был прикован к своей искалеченной руке. Я посмотрел на это пару секунд, потом вернулся к «форду», на котором мы сюда приехали. Вот Сони с нами больше не было. Наверное, я только сейчас понял, что она умерла. Мне почему-то вспомнился момент наблюдения за кондором. Один из немногих, когда Соня выбралась из панциря и показала кусочек настоящей себя.

Франциско завел машину, Карлос сел впереди, но я попросил подождать минуту. Схватил ветошь, бутылку воды и протер с заднего дивана натекшую кровь, пока она не засохла окончательно. Вот тут меня и накрыло. Я тер мокрой тряпкой бурое пятно, едва удерживаясь, чтобы не всхлипнуть.

— Поехали уже! — крикнул Фунес, открыв дверцу. — Луис, заканчивай! Не до того сейчас. Время не ждёт.

Головная машина тронулась, оставляя за собой пыльный след.

Мы выбрались на главную дорогу, но повернули не направо, к Ункильо, а налево — прочь от него. Проехали через какой-то поселок, на въезде в который даже отсутствовала табличка с названием. Тут пыли на дороге оказалось еще больше, и Франциско чуть замедлился, чтобы отстать от машины Фунеса.

Наконец минут через пятнадцать мы увидели огни. Небольшой городок, затерянный в темноте. Рио-Себальос. Такие же маленькие домики на окраине, грунтовая дорога и живая изгородь, редкие фонари дальше по улице.

На втором перекрестке наши резко затормозили, даже назад немного сдали. Небось, Пихлер поздно сказал, что надо поворачивать. Скорее всего, получил за это пару тумаков, исключительно для поддержания боевого духа.

Проехав буквально пять или шесть домов, передняя машина прекратила движение. Мы подъехали ближе и остановились за ними и подошли к задней дверце, на которой Альфонсо опустил стекло.

— Здесь, — прошептал Пихлер, указывая вперед. — Через четыре дома, с красной черепичной крышей. Прибке ждёт там. С ним еще двое охранников.

Фунес кивнул. Он остановил машину чуть в стороне, в тени деревьев, чтобы нас не было видно.

— Хорошо, — сказал он. — Карлос, ты остаёшься здесь, прикрываешь нас. Луис, Гарсия, Альфонсо — за мной.

Мы прошли вперед: в авангарде Гарсия, подталкивающий хромающего Пихлера, за ним остальные. Ночную тишину прерывали только цикады, трещащие так оглушительно, будто сейчас стоит адская жара. На этой улочке даже собаки не лаяли. Вдруг пленник остановился.

— Сеньоры, — быстро зашептал он. — Вот этот дом. Я… я не пойду туда. Я же привел вас сюда, что еще надо? Они меня убьют. Это страшные люди.

Фунес подошел к нему поближе и сунул руку в карман. Пихлер как завороженный смотрел туда, ожидая появления кусачек. Но Фунес не стал их доставать.

— Не убьют, — произнёс он. — Ты пойдёшь. И будешь стучать в дверь. И говорить, что пришёл. А потом… — он замолчал, многозначительно посмотрев на немца. — Ты же хочешь жить, верно?

Пихлер вздрогнул. Его лицо побледнело ещё сильнее. Он дернулся в тщетной попытке вырваться, но Гарсия крепко держал локоть. Альфонсо подошел с другой стороны и ударил немца под дых.

— Иди уже, и делай, что тебе сказали, — прошипел ему в ухо Альфонсо, и Пихлер закивал.

Мы подошли к дому. Темнота, тишина. Окна не светятся. Гарсия аккуратно прошел между жидкими кустиками живой изгороди, зашел за угол. Через пару минут вернулся и прошептал:

— В доме трое. Один сидит в кресле, двое ходят. Пусть этот стучится, — он кивнул на Пихлера, — а дальше мы сами.

Фунес кивнул Альфонсо. Тот грубо толкнул немца вперёд. Немец пошатнулся, но удержался на ногах. Он поднялся на крыльцо, осторожно постучал в дверь дважды, потом, после паузы, еще раз. Никакого ответа. Пихлер обернулся к Фунесу, и тот небрежно махнул рукой, мол, продолжай. Я представил, как у пленника ослабли ноги. Кажется, Фунес смог за очень короткое время стать тем, кого Пихлер боится больше всего на свете. Он постучал снова, чуть громче.

На этот раз мы услышали шаги и кто-то спросил из-за двери по-немецки:

— Кто там?

— Бергер! — хрипло произнёс пленник. — Это я. Пихлер. Надо срочно уезжать. Засада не удалась. Шустера застрелили!

Через мгновение послышался звук отодвигаемого засова. Дверь начала медленно открываться, и в этот самый момент Гарсия и Альфонсо, словно молнии, рванулись вперёд. Пихлер улетел в сторону как кегля. Они ворвались в дом, послышались глухие удары и короткие вскрики.