Удивлённый, я невольно шагнул вперёд и окликнул его:

— Дон Хорхе! Здравствуйте!

Мужчина обернулся. И в этот момент я понял свою ошибку. Передо мной стоял совершенно другой человек, поразительно похожий на моего знакомого. Те же черты лица, та же манера держаться, те же очки. Только этот выглядел не таким старым.

— Добрый день, молодой человек. Мы знакомы?

Надо же, и голос не отличить!

— Извините, сеньор, — сказал я, чувствуя неловкость. — Я обознался. Вы очень похожи на моего знакомого. Он библиотекарь, и его тоже зовут Хорхе. Только живет в Гаване.

Мужчина слегка улыбнулся.

— Какое совпадение, — произнёс он мягким и приятным голосом. — Я Хорхе, и я тоже библиотекарь. Видимо, у нас есть что-то общее.

Я лишь пожал плечами, чувствуя себя глупо. Что за странное совпадение? Или мир действительно тесен, а судьба любит подбрасывать такие вот неожиданности?

— Сеньор Борхес, извините, у вас назначена встреча, — напомнил молодой человек, сопровождавший библиотекаря.

— Сейчас пойдем, — сказал Хорхе. — Что же, передавайте привет вашему знакомому. Всего доброго, — он приподнял шляпу и пошел вверх по ступенькам.

Я смотрел ему вслед. Борхес? Автор книги о шестиугольной библиотеке? Надо было сказать, что его двойник в Гаване читал её! Эх, поздно. Хорошая мысля приходит опосля. Увы. И не догонишь теперь. Может для него это совершенная ерунда.

Я немного погулял по окрестностям, купил кесадилью — заморить червячка, и вернулся к библиотеке.

В этот момент, словно по сигналу, подошла Соня.

— Ну что? — спросил я, забыв о своей недавней встрече.

— Сведения подтвердились, — ответила она. — Завтра, как только мы дождёмся полного состава группы, мы приступаем.

Я кивнул. Значит, начинаем. Пора бы.

— Отлично. Пойдем обедать?

Мне нравится Аргентина: не так жарко как на Кубе и очень дешевое мясо. А что испанский у них чуточку не такой — так и к этому можно привыкнуть. Зато на обед мне подали стейк таких размеров, что я его еле одолел. Соня уже давно доела свой суп, и терпеливо ждала, когда я запихаю в себя остатки мяса. Ни я, ни она даже в теории не могли предположить, что еду можно оставить.

— Ну скажи, что там, — в третий раз попытался я выяснить, что за сведения такие раздобыла израильтянка. — Бите, — попробовал я вставить слово на идише.

— Я не говорю на идиш, — пресекла попытку Соня. — А на иврите пожалуйста — ана. Сведения неполные, надо обсуждать. Или ты думал, что там точный адрес, а, Луис? — чуть не впервые с того дня, когда мы познакомились, улыбнулась она. И я сразу понял, что как раз это она делать не умеет. Очевидно же, что специально напрягла мышцы лица в попытке изобразить нужное. Но получилось так себе.

Вот и всё достижение. Первые две попытки она пресекала простым «отстань».

Я тяжело вздохнул, и осторожно встал: вдруг переполненный желудок не выдержит и лопнет. Нельзя так обжираться, но что поделаешь.

— Всё, поехали на базу.

— Подожди, Соня, давай зайдем на почту, я открытку Люсии отправлю. Можно ведь?

— Сейчас — да. Напиши, конечно, — неожиданно тепло сказала она.

— Слушай, ты же из Европы? Из какой страны?

— Слушай, помолчи, а? Ты так намного умнее кажешься, — огрызнулась израильтянка. — Что же вы за народ такой: всё вам языком молотить надо, — она глубоко вздохнула и продолжила спокойнее: — Знание личной истории может сильно навредить. Мы здесь не балетом заниматься приехали. Чем меньше ты знаешь о тех, кто рядом, тем проще будет, когда что-то пойдет не так. Заметь: я не спрашивала, кому ты писал и по какому адресу. И когда меня схватят, не смогу выдать твоих. Фарштейн?

Ну вот, а говорит, что идиш не знает.

Утром приехал Фунес. Они с Альфонсо вошли в дом буднично, будто только что выходили куда-то.

— Ола, — буркнул аргентинец и сразу сел за стол. — Что у нас? Зовите всех.

Собрались быстро — и пары минут не прошло.

Соня подошла ближе, но садиться не стала.

— У нас есть информация, — начала она, как обычно, без единой эмоции, — что Адольф Эйхман, один из главных организаторов Холокоста, может скрываться в пригороде Буэнос-Айреса. Либо в Вилла Пуэйрредон, либо в Оливосе. Здесь и здесь, — показала она на лежащей на столе карте. — Вероятность почти пятьдесят на пятьдесят, но есть некоторые данные, что первое всё же предпочтительнее.

— Какие аргументы? — спросил Фунес.

— Район богаче. Оливос — совсем бедный рабочий пригород.

— Хорошо, начинаем прорабатывать Пуэйрредон, — кивнул начальник.

— Это фамилия? — не выдержал я. — Еле выговоришь. Кто хоть это?

— Генерал, конечно, — буркнул Фунес. — Что есть на этого Эйхмана? Фото, описание? Предположения о теперешнем имени? Особые приметы?

— Фото пятнадцатилетней давности, — Соня положила на стол снимок. — Рост примерно сто семьдесят шесть, особых примет не имеет.

Я посмотрел. Качество изображения не очень. Немец как немец, оберштурмбанфюрер, худощавый.

Карлос, до этого молчавший, поднял голову от своего блокнота.

— Да, не очень много информации, — сухо заметил он. — Вокруг тысячи белых мужчин с ростом сто семьдесят шесть сантиметров и приросшей мочкой уха.

Я представил себе эту картину: тысячи однотипных лиц, одинаковых по росту и телосложению, бродящих по улицам Буэнос-Айреса. Задача казалась невыполнимой. Но выбора не было.

— На охоту выходят четверо, — объявил Фунес. — Карлос, Луис, Соня и я. Остальные будут на подхвате.

Я сжал кулаки под столом. Четверо. И снова Фунес. Судьба, словно издеваясь, сводила меня с ним снова и снова.

На следующий день с утра пораньше мы отправились в Вилла Пуэйрредон. Карлос и я, одетые в обычные городские костюмы, сливались с редкими прохожими. Фунес и Соня, напротив, выглядели так, словно только что сошли с обложки журнала о сельской жизни. Они надели широкие, поношенные брюки, рубашки из грубого льна, а головы покрывали соломенные шляпы. Несмотря на простую одежду, Соня двигалась с удивительной грацией. Это выдавало в ней что-то большее, чем обычная крестьянка. Я смутился, увидев, как она похожа в этом платье на женщину.

Вилла Пуэйрредон встретила нас тишиной и уютом. Широкие улицы, тенистые аллеи, ухоженные сады, окружавшие добротные одноэтажные особняки. Никакой суеты и криков, всё неспешно. Здесь жили люди, которые могли позволить себе роскошь не думать о ежедневных проблемах. Вернее, они их решали довольно просто.

Наши первые четыре дня прошли в монотонной, изнурительной работе. Мы ходили по магазинам, наблюдая за покупателями, за их лицами, походкой. Отмечали любую деталь, которая могла бы выдать в ком-то разыскиваемого. Мы стояли на остановках пригородных поездов и автобусов, провожая взглядом сотни лиц, каждое из которых казалось обычным, ничем не примечательным. Мои глаза болели от напряжения, а ноги гудели от бесконечных прогулок. Результат осутствовал. Ни одного зацепившегося взгляда, ни одного подозрительного движения. Эйхман, если он и жил здесь, умело скрывался. Или мы выбрали не тот вариант.

Но я помнил заветы Пиньейро: в нашем деле главное умение — ждать и терпеть. Всё интересное из мира разведки перекочевало в романы и кино, а здесь только занудная рутина без перерыва.

На пятый день мы снова вышли на улицы Вилла Пуэйрредон. Район мне уже порядком надоел — исходили мы тут каждый закоулок, и не по одному разу. Солнце палило нещадно, и асфальт плавился под ногами. Мы с Карлосом сидели на лавочке в небольшом сквере, притворяясь обычными прохожими. Мои глаза, казалось, уже ничего не видели, кроме мелькающих лиц.

Вдруг я заметил его. Мужчина, лет пятидесяти, с редкими седыми волосами и очками. Он шёл по противоположной стороне улицы, неторопливо, с портфелем в руке. Рост подходил, слегка приросшая мочка уха, сходство с фото — всё это удивительно совпадало с нашей задачей. Сердце у меня ёкнуло. Неужели?