— Не стой! — крикнул командир. — Вперёд, в дом!

Я оглянулся на Карлоса. Он лежал неподвижно, с закрытыми глазами. Неужели? Но я не мог остановиться. Приказ есть приказ. Я кивнул Фунесу, стиснул зубы, и, преодолевая боль, бросился вперёд.

Мы забежали в дом. Сразу за дверью в прихожей я чуть не споткнулся о труп какого-то старика, лежащий у порога. Кто это? Слуга? Собачник?

— Оставайся здесь, охраняй вход! — крикнул Фунес, не останавливаясь. Он бросился на второй этаж, откуда раздавался шум борьбы. Звуки ударов, приглушённые крики — всё это сливалось в единую какофонию. Я слышал, как что-то с грохотом упало, а затем — выстрелы.

Меня качало из стороны в сторону, я прижался к стене, держа пистолет наготове и пытался понять, что творится наверху, прислушиваясь к звукам. Что там с Гарсией и Альфонсо? Живы ли они? Дрожащей рукой я начал вытаскивать перевязочный пакет. Надо хоть как-то забинтовать рану, потом разберемся.

Но не успел я даже разорвать упаковку, как сверху раздался взрыв. Глухой, мощный хлопок, от которого стены задрожали, а с потолка посыпалась штукатурка. Что это было? Граната? Я бросился наверх, забыв о своей ране.

В первой же комнате от лестницы, прямо у распахнутой двери, из проема которой резко несло взрывчаткой и летела пыль, лежал Альфонсо. С дырой в груди и лужей крови под ним.

Я шагнул внутрь комнаты. Перед столом, на полу, лежал Фунес. Его рука прижималась к груди, на которой расплывалось большое тёмное пятно. Он тяжело дышал, а на губах пузырьками расплывалась кровь.

На полу лежали еще два тела. От двери я видел только ноги, одна пара в сапогах, другая в домашних тапочках. Моё сердце замерло. Неужели это…

Я подошёл ближе, и увидел Гарсию. Он лежал на боку, и вместо правого глаза на меня смотрела зияющая рана. И тоже кровь.

Рядом с Гарсией, чуть не в обнимку, лежал ещё один мужчина. Лет пятидесяти с лишним, крупный нос, залысины. На его лбу, чуть выше правой брови, я увидел небольшой, но заметный шрам. Он был ещё жив. Из его рта исходил сильный запах миндаля.

Наверное, когда ему конец, разгрыз спрятанную во рту ампулу с цианидом. Но яд не подействовал. Цианиды очень нестойкие. А потом, когда вбежал Фунес, взорвал гранату.

Я поднял пистолет. Чёрный, блестящий ствол, казалось, сам наводился на его голову. Я не колебался. Мой палец плавно нажал на спусковой крючок. Раздался глухой хлопок, и тело дёрнулось, а затем обмякло. Кровь хлынула на пол, смешиваясь с запахом миндаля.

Всё. Свершилось.

Фунес, до этого молчавший, вдруг заговорил.

— Уходи, Луис, — прохрипел он. — Сейчас сюда приедет подмога. Полиция. Они найдут нас. Достань… в правом кармане… деньги… Пробирайся на восток, к реке… Уходи в Аргентину…

Я смотрел на него, на его бледное лицо, на кровь, расплывающуюся по груди. Он умирал.

— Фунес, там есть машина, — начал я, слова застряли в горле — Отвезу вас в больницу! Прорвемся, они не успеют!

— Уходи! — прохрипел он — Это… приказ!

Пачка довольно большая, но я сунул ее в карман, не разглядывая. На эти деньги Фунес собирался переправить назад всех нас.

— Прощайте, — прошептал я, и побежал вниз по лестнице. Там во дворе Карлос, может, его можно спасти. Он лежал на том же месте. Я опустился на колени, повернул его на спину, и сразу понял, что уже поздно.

Уже с трудом я дошел до крыльца, привалился к притолоке. Сил не осталось.

Я сидел, прислонившись спиной к шершавой деревянной притолоке входной двери, ощущая легкий ветерок с востока. Левое плечо горело. Рукав уже промок от крови. Я расстегнул рубашку, снял ее. Рана вроде пустяковая, содрало кожу. Разорвал перевязочный пакет и начал бинтовать плечо. Самому делать это не очень удобно, и первая попытка позорно провалилась.

Из флигеля я услышал стон. Значит, один из охранников Бормана выжил. Пока. Добивать его не хочется. Ведь для этого придется идти туда.

Я глубоко вздохнул, пытаясь отогнать дурноту, накатившую с новой силой. Попробовал пошевелиться, но каждое движение отзывалось болью в плече.

Надо перевязать рану. Но руки, словно чужие, отказывались повиноваться. Правая рука дрожала, пальцы не слушались, и я с трудом разорвал новый пакет. Но перевязывать сразу не стал, а вместо этого отпил из фляжки. Стало чуть легче, но совсем немного.

Я пододвинулся к стене и выполнил сложный акробатический трюк: наложил на рану ватно-марлевую подушечку и прижал ее плечом к стене. Вот какой я умница. Дальше всё пошло проще, по крайней мере после первой пары закрепляющих туров. Минут через пять я понял, что готов. Пора уходить отсюда. Я еще отпил из фляги, и поднялся.

Перед глазами снова промелькнули лица. Эйхман. Менгеле. Прибке. Плюс сегодняшние. Их глаза, полные ужаса. Или ненависти. Неважно. Они все мертвы. Я исполнил свою клятву. Стоило ли оно того? Не знаю. Осталась только пустота. И боль.

Стоны в флигеле прекратились. Всё, охранник кончился. И мне пора. Я вышел через ворота и пошел к лесу. Сколько тут до реки? Километров шесть?

На берег я вышел часа через три. Никто за мной погоню не устраивал. Пока. Кто знает, что будет дальше? Вдруг Борман — большой друг сеньора Стресснера, и тогда оставшихся убийц начнут искать всерьез?

Но пока надо немного отдохнуть. Я сел и закрыл глаза. В темноте за веками снова возникли образы. Газовая камера. Посиневшие тела. Йося. Его глаза, полные невыносимой боли и отчаяния. Я вспомнил его последние слова, его просьбу. Я выполнил её. Ради него. Не для себя. Ради всех тех, кто погиб там, в Аушвице. Но даже эти воспоминания не дарили успокоения.

Слова Хемингуэя эхом отдавались в моей голове: — Месть никогда не приносит удовлетворения, Луис. Она лишь создаёт новые циклы насилия, новые страдания.

И он прав. Горькая, жгучая правда. Ничего не поменялось. Я остался тем же самым человеком, с той же болью, с той же пустотой. Только теперь на моих руках ещё и кровь.

— Боже, если Ты есть, дай знак! — слова эти вырвались из меня почти беззвучно. — Я хочу знать, что всё не зря! Что я не погубил свою душу!

Я поднял взгляд к небу. Кроваво-красные облака, до этого плотно скрывавшие солнце, вдруг начали расходиться. Медленно, неохотно, словно повинуясь невидимой силе. И сквозь эту расступившуюся завесу на моё лицо упал луч.

И в этот самый момент, где-то вдали, я услышал детский плач. Сначала слабый, почти неслышный, затем — чуть более отчётливый. Прошла минута — и он затих.

— Спасибо, Господи, — прошептал я.

Я поправил чуть сползшую повязку на плече, и медленно, с трудом поднялся. Ноги дрожали, голова кружилась, но я стоял. Выпрямился. Сделал шаг. И ещё один.

И пошёл. Вперёд. Навстречу солнцу.

Два десятка озарённых, в числе которых был и я, расселись вокруг костра и внимательно слушали наставника. Кто-то подложил под зад седло, кто-то притащил пустые бочонки из обоза, а иные довольствовались тем, что просто расстелили плащи на голой земле. Да, это далеко не благоустроенный тренировочный зал, но таковы уж реалии военного похода. Обучаться премудростям магического искусства нам предстояло прямо на бегу.

— Ну что ж, почтенные экселенсы, дальше откладывать уже невозможно! — громогласно объявил полковой магистр, заменяющий нам преподавателя. — Совсем скоро мы вступим на приграничные земли. А к тому дню вы все должны уже уметь обращать врага в пепел с расстояния в две дюжины шагов! Основную теорию вам объяснили, посему сегодняшний день мы целиком посвятим практике. Поэтому я с гордостью вручу вам ученические перстни…

По рядам собравшихся пронеслись воодушевленные шепотки. Похоже, многие ждали этого момента с великим предвкушением. Но наставник тут же решительно остудил пыл у особо ретивых:

— Экселенсы, вы все потомки знатных фамилий и привыкли к соответствующему обращению. Вот только я сейчас скажу такую вещь, которая многим из вас покажется обидной или даже оскорбительной. Прошу простить мою прямоту, но то, что вы озарённые, не дает вам права зваться боевыми магами. И овладение элементарными чарами вас ими не сделает тоже. Поймите, магистры — это военная элита Южной Патриархии или любого другого человеческого княжества. И путь даже к первой ступени извилист, долог и тернист. Про более высокие ранги я и не смею упоминать. Поэтому не мечтайте, что я в кратчайшие сроки сделаю из вас полноценных милитариев. Моя задача всего лишь повысить ваши шансы выжить на поле боя, и ни капли сверх этого. Так что молю вас, не вздумайте мнить о себе лишнего. Ибо это приведет только к разочарованию или того хуже — к смерти. Я рассчитываю на ваше благоразумие и сдержанность!