Все хором подтвердили, что так и было. Нойда, отдав ребенка, вернулся к ошпаренной. Не надо было быть шаманом, чтобы понять, как та страдает. Саами хорошо знал, что тут делать, – привычно наложил руки на виски и пропел краткое заклинание. Воздух зарябил, в облачке на миг соткался призрак лягушки. Нойда посадил лягушку на ожог и легко коснулся лба женщины, погружая ее в спокойную дрему. Дарьяна тем временем наложила повязку на густо покрытый целебной мазью ожог.

– Сейчас она заснула, хватит ей пока, – сказал нойда. – Оставьте ее тут. Проснется, сама домой уйдет. Завтра вечером снова приду и, как настанет время менять повязку, снова зачарую рану. Хуже нет боли от ожогов, зачем страдать попусту…

– Сама зачарую, – поспешно сказала Дарьяна. – Не утруждайся.

Женщины принялись горячо благодарить за исцеление. Незаметно появились на столе какие-то объемистые свертки… Ведунья лишь кивнула, едва взглянув.

Когда за последней щеглихой закрылась дверь и осталась лишь обваренная, спящая на лавке, Дарьяна порывисто повернулась к саами.

– Видел?! У нас тут беда, я справляюсь как могу! Сил не жалею! А еще меня черным словом!..

– Я уже понял, что это не ты виновна, – ответил нойда.

Он и в самом деле понял, а теперь удивлялся еще сильнее. Несчастья, одолевавшие Щеглицы, не были вызваны чьим-то злым умыслом. Обычно порча или любое другое вредоносное колдовство имеют очень явный источник в ненависти того, кто их навел. Но не здесь.

– Хочешь, возьми половину, – Дарьяна кивнула на узлы на столе. – Заслужил!

Нойда молча отвернулся:

– Мы не ищем награды.

Дарьяна хмыкнула:

– Смотри, в другой раз и того не предложат! Не возьмешь плату – имя уронишь!

– Ты беспокоишься об имени? Ох, девка… Скоро будут еще смерти, попомни мои слова…

– И что? – вскинулась ведунья. – Мне руки опустить?

– Я не о том. Видишь ли, когда люди боятся, страх часто обращается в ненависть…

– Ерунда! – подбоченилась Дарьяна. – Или намекаешь, что я однажды не справлюсь? Хочешь, чтобы я в сторону отошла, а тебе вся слава досталась?

Нойда видел, что упрямая девица не слышит его и слушать не желает. Пожав плечами, он вышел из избы и неспешно направился обратно в Лихую Горку. Чутье и опыт подсказывали ему, что неприятности только начинаются.

Где находится лес Древних Зверей? Могучих первопредков, что не ушли в новые рождения по Древу душ, а навеки остались между мирами, сохраняя связь с потомками, помогая, а порой и наказывая… Шаманы едва ли задумываются о подобных вещах. Они призывают духа-проводника – и идут за ним.

Нойда тоже не думал, снова отправляясь на разговор к пращуру Псу. Однако он знал, что тот черный лес под незнакомыми звездами, куда вел его сайво-лось, находился на берегу моря. Об этом говорил налетавший порывами ветер, и от запаха соли и водорослей сердце саами начинало биться чаще. Чем глубже Безымянный нойда заходил в призрачную чащу, тем явственнее слышал далекий накатывающий шум, который мог быть только ударами прибоя…

Оказавшись на знакомой уже прогалине перед глухой стеной непроглядного ельника, нойда призвал пращура обитателей Лихой Горки. Когда-то они наверняка звали себя Псами, но давно забыли об этом.

А вот пращур не забыл. Поэтому черный зверь с горящими белыми глазами быстро явился на зов пришлого ведуна.

Правда, даже не скрывая, как недоволен и раздражен.

– Я знаю, правнуки провинились перед тобой, – начал нойда, обходя взглядом оскаленные клыки. – Одного прошу, бесплодием не наказывай! Ты же не станешь рвать глупых щенков за детскую шалость, даже если они очень разозлили тебя? Буйное пламя жизни ненадолго затмило их разум, а ты хочешь карать их за это несчастием до конца их дней? И не только их, но и весь твой род…

«Не за это я покарал их, – раздалось в голове нойды хриплое рычание первопредка. – Будет им всем урок!»

– Они и так стыдятся! – воскликнул нойда. – От великого срама даже родителям не открылись!

«Стыдятся они… – глаза зверя вспыхнули двумя холодными лунами. – Эти двое безмозглых щенков даже не поняли, что натворили!»

– А что они натворили?

«Он еще спрашивает! Они позабыли меня, шаман! У них нет страха, нет уважения… Я для них – просто чур, кусок дерева! Глупый кобелек меня скидывает с постели, чтоб не мешал! Вот я им и напомню… Пусть родичи глядят на их слезы и внукам рассказывают, каково обижать Дедушку Пса!»

– Не получается назидания, – вздохнул нойда. – Никто даже не понял, что все это из-за тебя. А молодые не скажут. Лучше к чужой ведунье побегут, но вину не исповедают.

«Ведунья, гр-р-р… – В рычании Пса нойде померещился ядовитый смех. – Дурная сучонка, взявшаяся кусать за хвост матерого зверя! Забывший Богов пусть ждет скорой и жестокой расплаты!»

– А что, если поновить с ними завет? – скромно предложил нойда. – Я несу им повесть о грозном чуре и непочтительных детях, дождавшихся наказания. А ты их прощаешь.

Клыки призрачного пса в последний раз сверкнули и скрылись. Опустилась шерсть на загривке.

«Ладно. Прими и поведай всем мою волю. За то, что оскорбили чура и нарушили священный обряд, три года у них детей не будет. Пусть им никто ночным плачем миловаться не мешает…»

– На том благодарствую, – поклонился нойда.

Свечение белых глаз погасло, растворилась в ночной тьме призрачная корбá.

Нойда глубоко вздохнул, возвращаясь в мир живых.

Ночь выдалась сырой, промозглой. Накрапывал мелкий дождик. Костер едва тлел. Кожаная рубаха саами блестела от капель. Шаман закашлялся и с неудовольствием понял, что в горле саднит, а в носу хлюпает.

Вообще нойда был недоволен приговором пращура Пса.

– Для чура что три дня, что три года, – ворчал он, вытягивая затекшие ноги. – А у людей все что угодно может за это время произойти…

«Ты чего так возгорелся? – подал голос Вархо, который вместе с сайво-лосем сопровождал его в лес духов. – Опять кипишь, как котелок…»

– …у нерадивой хозяйки, да. Потому что неправильно это – когда зверь-прародитель своих родных правнуков карает бесплодием! Он должен благословлять, приводить новое потомство, а не отсекать корни собственного древа!

«А возгорелся-то чего?»

– Не знаю, – буркнул нойда, вставая и стряхивая с шапки воду.

Ему вспоминались души несчастных родичей, что носились потерявшейся стаей между мирами, – души, которым он недавно помог обрести покой. Нойда примирился с ними и узнал, что рода Лахтака больше нет. Не удержаться на земле дважды наказанным богами: в первый раз – за своеволие, второй – за трусость…

И то, что нойда увидел в зеркале Суур-Ку, попало прямо в больное место.

«Кто там был, такой счастливый, подле своего очага, окруженный родней, нянчащий детей и внуков? Мне было показалось, что это я… Но откуда жена и дети у изгоя, одиноко бредущего по свету? Без роду, племени… даже без имени…»

В мысли зачем-то влезла Дарьяна, но саами тут же отмахнулся от нее.

Следующим утром нойда собрался наконец хорошенько отоспаться после ночных бдений. Однако ему не позволили.

– Лопарь! Лопарь! Проснись, помоги!

Открылась дверь, и в избу ворвался холодный воздух. Пригнувшись, вошел недовольный Негорад. Из-за его спины выглядывала красная, встрепанная Дарьяна.

– Ведунья из Щеглиц прибежала, – буркнул старшак. – Вставай, лопарь. Скоро к нам все щеглы припожалуют, выходи, объясняйся.

– Убить меня порешили! – выпалила Дарьяна.

В голосе мешались страх, изумление и обида.

– Я для них… Никогда, никому… А они!

Безымянный нойда, кашляя, встал с лавки, кое-как разогнулся, вышел на двор. Большак неодобрительно зыркнул на двоих колдунов, пробормотал что-то по поводу злосчастных Щеглиц и ушел колоть дрова. Дарьяна пыталась отдышаться после бега, то и дело оглядываясь в сторону леса. От прежней величавой самоуверенности не осталось и следа.