Нойда смотрел на нее с любопытством. Он таких женщин прежде не видал. Обыкновенно на девку или бабу взглянешь, и сразу все с ней ясно: из какого рода, замужем или нет, кто муж, сколько детей, здорова ли, что у нее на уме, с чем пришла к ведуну… Эта же – непонятная. Глядит в упор, лицо дерзкое, красивое. Взгляд жесткий, не девичий вовсе. Глаза яркие, холодные, голубые с темными ободками. Такие глаза у словен звались рысьими. И считались очень привлекательными – если парню достались.

Изба Дарьяны стояла на отшибе, как и положено дому ведуньи. Хозяйство небедное, благоустроенное, как, впрочем, у всех в Щеглицах. Нойда невольно обежал взглядом стены, оглядел полки. Сколько всего насушено, наварено… Когда только успела эта молоденькая еще, в сущности, девица?

Ведунья заметила его взгляд, усмехнулась.

– Это тетушка Мизга всю жизнь собирала, – объяснила она. – Она меня по тринадцатой моей весне взяла в ученицы. Я сиротой осталась, а Мизга была мне дальней родней. Но я и так с самого раннего детства к ворожбе тянулась. Вот так все одно к одному сложилось…

– А где сейчас твоя почтенная наставница? – спросил нойда.

– Умерла прошлой весной… Внезапно, никто не ожидал. Все сперва дивились, а потом уж не до того стало. Знаешь, верно, что у нас в Щеглицах творится? Это порча. Скоро дознаюсь, кто напустил.

Нойда неторопливо кивнул, изучая ведунью.

– Стало быть, ты ее место заняла… А не молода ли ты для колдовства?

– Ты тоже не вовсе одряхлел, лопарь, а уже на весь свет знаменит! – вскинула голову Дарьяна.

– Была бы ты еще вдовица, я бы понял… У нас девки не ворожат, – объяснил саами. – Если только на суженого.

– У нас тоже, и что с того? Судьба моя – быть ведуньей, людям помогать. Я рождена была для этого. Я иду неторным путем, ничего не боюсь. Понял, старик?

Рысьи глаза Дарьяны смотрели прямо в узкие белесые глаза нойды. Он вдруг ощутил, как мурашки пробежали по его рукам и спине. Нойда привык к совсем другим взглядам. К почтению. К страху. Взгляды, полные затаенной боязни, мольбы, иногда – враждебности, порой – жадного любопытства…

В ранней юности нойду часто принимали за переодетую девицу – мал ростом, тонок станом, хорош собой. Теперь чаще считали стариком. Седые косы, строгое, изрезанное ранними морщинами лицо… Правду сказать, с людьми дело иметь так было проще. Но не вышло ли, что нойда из горького и одинокого отрочества сразу шагнул в одинокую холодную старость?

А эта молодая женщина глядит на него без страха. Не как на знаменитого ведуна, не как на диковинного чужеземца. Нет, как равный на равного, как боец на противника. Так оценивают друг друга два полных сил воина. Всякий охотно готов и воевать, и пировать – уж как пойдет…

Дарьяна насмешливо улыбнулась, будто прочитав мысли саами.

– Вот и нечего строить из себя премудрого старца, – промурлыкала она. – Эка важность, седых волос полна голова! Ты не намного старше меня, я же вижу. Ты силен, лопарь, – да и я сильна. Так почему ты явился сюда поучать меня?

– С чего ты взяла, что я пришел поучать?

Ведунья широко усмехнулась:

– Тебя наняли в Лихой Горке, чтобы вылечить бесплодную бабу. А я тебе дорогу перебежала. Что, куклу мою нашел? Так вот, мне эту куклу заказали еще до твоего прихода. Так что нечего тут…

– А может, я поучиться у тебя хочу? – прищурился саами. – Я таких кукол делать не умею…

Однако ведунья на его слова ответила лишь веселым хохотом:

– Ты, великий ведун, учиться станешь у девки?

– Так и есть, – степенно кивнул нойда. – В Саами-Ма чтут женщин. Наши гейды мудры и сильны. Они обретают силу иначе, чем нойды, однако их могущество нисколько не меньше…

– О, это любопытно, – протянула Дарьяна, садясь на лавку. – Расскажешь, лопарь? Как обретают силу ваши ведуньи? Может, хочешь медовухи? Пирога?

Безымянный замешкался с ответом. Крайне невежливо отказываться, когда хозяин дома угощает. «Но будь я проклят, если хоть что-то съем или выпью из ее рук…»

– Ну и зря. – Дарьяна отпила медовухи, вернула кувшин на место. – Я слышала, тебя вчера ученик бросил? Верно, неспроста?

Нойда порадовался, что не принял угощения.

«Умна, небрезглива – и очень любит власть… И тени под глазами залегли… Что-то ей спать мешает…»

Разведка была закончена. Пора приступать к делу.

– О кукле твоей хочу спросить, – проговорил нойда. – Сделана она была верно, да вот плата за нее высока.

– Ты о чем? – округлила глаза Дарьяна.

– Негоже взимать такую плату, пользуясь тем, что у людей беда. Да и вообще с кого бы то ни было…

– Не пойму я тебя, лопарь!

– Все ты понимаешь. Я говорю о расплате жизнью.

– Что?! – подскочила ведунья. – Ты, лопарь, мухоморов объелся! Я еще не ополоумела, чтобы заключать с людьми и духами такие заветы! Да меня тут знаешь как уважают?!

– Эх, рано я куклу сжег, – процедил нойда. – Надо было сунуть ее тебе под нос…

– Ага, то есть нету куклы! И предъявить нечего! – возликовала девица. – Да ты просто завидуешь! Оговорить меня хочешь!

Нойда почувствовал, что начинает злиться.

– Ты пыталась убить женщину из соседней деревни с помощью заклятой куклы, – резко сказал он. – Нет, они бы получили ребенка – но Тихомира умерла бы при родах. Кому пошла бы ее жизнь?!

– Хватит чушь нести, – не менее резко отозвалась ведунья. – Я тебе что, упыриха? Я просто сделала куклу и взяла за нее обычную плату. Не нужны мне ничьи жизни! Все, что я хочу, – помогать, чтобы люди меня уважали, чтобы со всех деревень ко мне за помощью шли… Хватит меня оскорблять. Убирайся!

Она подбежала к двери, распахнула ее:

– Вон!

– Хорошо, я уйду, – негромко произнес нойда. – Ты в своем доме хозяйка…

Проходя мимо двери, он нагнулся, делая шаг под низкую притолоку. Внезапно его рука взметнулась и схватила девку за косу на затылке. Рванула, запрокидывая голову…

Дарьяна вскрикнула от боли, попыталась вырваться, но куда там. Нойда держал твердой рукой, не обращая внимания на попытки царапаться и отбиваться, и пристально вглядывался ведунье в глаза. Его бледно-голубые глаза, обычно тусклые, спрятанные под тяжелыми веками, распахнулись и наполнились нездешней силой, взламывая кладовые чужой памяти. Дарьяна задрожала, подвывая от боли; глаза закатились, рывки и пинки стали слабее, ноги подогнулись…

Нойда отпустил ее волосы.

«Да она не врала… Она правду говорит!»

Однако, вместо облегчения, он еще сильнее обозлился. Поскольку теперь вовсе перестал понимать, что происходит.

Дарьяна тяжело дышала, опираясь на стену, испуганно глядя на лопаря. Она наконец осознала, что впервые в жизни столкнулась с ведуном, чья сила превосходит ее многократно.

– Дарьянушка! – раздался вдруг женский крик со двора. – Ты дома? Скорее, помощь нужна!

Со двора донеслись шум, гам, песий лай. Дверь распахнулась, и в избу ворвалась целая толпа взволнованных женщин. Они тащили молодую бабу, а та уже и идти не могла, лишь стонала, еле перебирая ногами. От ее одежды валил пар. Вслед за ней внесли пронзительно вопящего младенца. Оказавшись в избе, женщина сомлела и повалилась прямо под ноги нойде.

– Обварилась! – голосили женщины. – Целый горшок щей горячих на себя вывернула!

Нойда уже стаскивал с бабы запонец и сарафан. Мокрая, горячая ткань обжигала руки. Вместе с нижней рубахой отстал большой кусок кожи…

– Плохо дело, – проговорил он, поднимая глаза на Дарьяну. – Что у тебя есть?

– От ожогов много всего, – быстро отвечала она, кидаясь к туескам и горшочкам. – Сейчас, сейчас, голубушка… А с ребенком что?

– Погляди, Дарьянушка, она ведь на руках его держала, когда котелок будто сам с печи соскочил…

Ведунья не ответила – она щедро поливала ошпаренный бок женщины пахучим густым зельем.

– Давайте мне! – нойда протянул руки, принимая вопящего младенца.

Быстрого осмотра хватило, чтобы понять: ребенок цел и невредим. Ни единой капли вара на него не попало.

– Точно на руках держала? – недоверчиво спросил нойда, возвращая бабам дитя.