До прибытия на базу ничего не случилось. Да и ехать тут — километров десять от силы, даже на велосипеде недолго. И только когда Эйхмана вытащили из машины, он снова начал дергаться. Впрочем, это помогло ему мало.

Фунес, выйдя из «олдсмобиля», посмотрел по сторонам и сказал:

— Загони во двор. Не стоит привлекать внимание.

Когда я вернулся, Эйхмана уже крепко привязали к стулу среди гостиной. Вроде и веревок не так много, как показывают в кино, а шевелиться он не мог совсем. Стоило вытащить кляп, он тут же продолжил пытаться убедить нас, что его похитили напрасно.

— Я… я Рикардо Клемент, — откашлявшись, захрипел он. — Я простой рабочий на заводе. Я не смогу заплатить. Вы ошиблись, сеньоры. Отпустите меня.

Соня, до этого ожидавшая в стороне, подошла к нему. Она стояла прямо перед Эйхманом, склонившись, чтобы он мог видеть её лицо.

— Нам не нужны ваши деньги, герр Эйхман, — сказал она по-немецки. — Нам нужны сведения о нацистах. Их имена и местонахождение. Всё.

— Не понимаю, что вы говорите, сеньора, — залопотал Эйхман. — Я не знаю других языков! Это ошибка!

— Хорошо, — сказала Соня, и в этом слове не было ни капли сочувствия, лишь констатация факта. — Давайте посмотрим. Освободите ему левую руку. Пожалуйста, — она повернулась к Альфонсо.

Десять секунд — и рука свободна, хотя Альфонсо продолжал ее придерживать, чтобы у пленника не возникало дурных мыслей.

Соня начала расстегивать рубашку, но не вытерпела и рванула ее полы, так что пуговицы полетели по комнате. Потом попросила силовика:

— Вверх подними.

Тут же задрала Эйхману майку и ткнула пальцем в подмышку:

— Ну, что это, а, Адольф? Здесь была татуировка с группой крови, да? Всем эсэсманам делали, чтобы в случае ранения быстрее оказать помощь. Ты свою чем выжигал?

— Сигаретой, — прошептал Эйхман.

Я посмотрел на бледную дряблую кожу пленника, покрытую редкими волосками. Не выглядел он уберменшем, совсем не тянул. Шрам был багровым, уродливым. Я представил, как этот хрен сидит с сигаретой, выжигая то, чем совсем недавно так гордился. Небось, жженой кожей там пованивало знатно. Меня даже передернуло, когда я это представил.

— Но я не Эйхман, — зачастил пленник. — Да, всегда говорили, что я похож на оберштурмбаннфюрера, но я служил простым обершарфюрером в хозвзводе. Мне пришлось уехать в Аргентину из-за конфликта с американцами, там произошла история со спекуляцией…

— Замолчи уже! Хватит врать! — крикнула Соня. — Привязывайте его, мы всё увидели.

Эйхман съежился от этого вопля, как ребенок, которого ругает строгая мать.

— Да, — тихо прошептал он. — Это я. Адольф Эйхман. Личный номер СС 45326 и 63752, партийный билет 889895.

— Где остальные? — спросила Соня, сразу переходя к делу, не давая ему ни секунды на обдумывание. — Менгеле? Мюллер? Борман? Кто ещё скрывается здесь, в Аргентине?

Эйхман покачал головой. Его взгляд был полон отчаяния.

— Я ничего не знаю, — ответил он. — Я не поддерживаю с ними связь. Я… я просто жил здесь. Работал. Забыл о прошлом. Даже если я захочу рассказать что-то, то солгу.

— Выйдем, — скомандовал Фунес, и мы вслед за ним вышли на кухню.

— Он будет продолжать врать. Ничего не скажет. Тумаки не помогут, — начал Карлос.

— Дайте мне полчаса, — предложила Соня. — Он признается. Расскажет всё, что знает.

Я знал, что это значит. Пытки. Жестокие, эффективные. Но в словах Сони не чувствовалось ни малейшего намёка на садизм. Лишь стремление к результату любой ценой.

— Я и сам так могу, — ответил Фунес. — Но мы не можем казнить обезображенного пленника. Если мы предъявим его публично, нам нужен целый, нетронутый труп. Иначе это будет выглядеть как… варварство. Самосуд, а не справедливое возмездие. Мир не поймёт.

Все замолчали. Наверное, обдумывали, как еще можно давить на Эйхмана.

— Его начнут искать, — заметил Карлос. — Вы видели, сколько там молодых немцев? Они завтра с утра сядут на велосипеды и начнут прочёсывать город.

— А что, если тиопентал? — предложил я, вспомнив бумаги Пиньейро, которые я однажды сортировал в его кабинете. — Я видел упоминание о нём в отчётах по допросам. Пишут, помогает разговориться, снимает блоки.

Соня и Фунес переглянулись.

— Не так эффективно, как рассказывают, — сказала Соня, пожав плечами. — Иначе мы бы его уже давно использовали в своих операциях. Это лишь вспомогательное средство.

— Но попробовать можно, — добавил Фунес не так скептически. — Вдруг сработает? Хуже точно не станет. Только вот… самого тиопентала у нас нет. Его невозможно достать легально и быстро здесь.

Я почувствовал прилив энергии. Вот это в моих силах. Навыки аптекаря, знания о препаратах — всё это могло пригодиться.

— Я знаю, где взять, — сказал я, чувствуя прилив уверенности. — Мы ограбим аптеку. Я быстро разберусь на месте, где лежит препарат, найду его среди сотен других.

Фунес кивнул.

— Хорошо. Луис, Гарсия, Альфонсо — вы трое. Езжайте, достаньте это средство. Как можно быстрее. Время не ждёт.

Мы с Гарсией и Альфонсо сели в «олдсмобиль». Аптеку на относительно безлюдной улице я заприметил еще в первый день. Всегда обращаю на такое внимание. Да и время близится к полуночи. В тихом Сан-Исидро все уже в кроватках.

Аптека оказалась небольшой, угловой, с тускло освещённой витриной, сквозь которую виднелись стройные ряды упаковок. Мы остановились чуть в стороне, чтобы нас не было видно. Альфонсо, используя монтировку, быстро и бесшумно взломал замок на задней двери, даже не издав при этом скрипа. Я вошёл внутрь, подсвечивая фонариком, и начал искать шкафы с препаратами. На витрине смотреть нечего — там всякое безрецептурное барахло. Сильнодействующие должны храниться… Я поискал под прилавком — нет. Пошел в кабинет провизора, позвав за собой Гарсию. Тот легко взломал ящик стола. Вот этот ключ, точно от шкафа с сильнодействующими.

Замок открылся с легким щелчком, открыв ряды упаковок и флаконов. Так, не то, тоже мимо. А вот и барбитураты. Тиопентал есть. Я схватил пачку с порошками, десять штук точно должно хватить. Теперь шприцы и физраствор…

— Луис, пора, — поторопил меня Альфонсо. — Слишком много времени мы здесь. Нашел что надо?

— Да. Еще антагонист нужен, бемегрид.

— Это зачем?

— В случае передозировки снизит эффект…

— Ты что, свою бабушку лечить собрался? Пойдем, пока нас полиция не загребла.

Заметать следы никто не стал. Мало ли кто и зачем мог вломиться в аптеку. Для достоверности я прихватил пару упаковок морфина, пусть думают, что это любители кайфа шалили.

А в наш успех верили: Франциско уже расставлял свою аппаратуру. Кроме двух диктофонов и фотоаппарата, он укреплял на штатив какую-то странную камеру.

— Нашли? — спросил меня Фунес.

— Да, — показал я пакет и кивнул на радиста. — Что это?

— Надо фиксировать признания, — сказал аргентинец. — Чтобы в истории осталось.

— Fairchild Cinephonic Eight с записью звука, — с гордостью объяснил Франциско. — Я тут попрактиковался немного, пишет неплохо.

— А как проявлять пленку? Там могут увидеть…

— Десять песо — и никто не посмотрит. Ты можешь даже рядом с техником сидеть. Подумают, что постельные забавы с подругой снимали. Свет у нас, конечно…

— Какой есть, — оборвал его Фунес. — Луис, ты когда будешь готов?

— Десять минут, шприц прокипятить.

— Давай побыстрее.

Эйхман смотрел на это совершенно безучастно. Ни тени эмоции. Будто после того как он сказал настоящее имя, у него завод кончился.

Эйхман дернулся только раз, когда я проколол кожу в локтевом сгибе, а потом сидел спокойно. По мере введения тиопентала он расслабился, глаза чуток поплыли, как у пьяного, и речь слегка затормозилась.

— Ну, Адольф, — тихо, но настойчиво сказала Соня. — Расскажи нам о своей карьере эсэсовца.

И он начал говорить. Первые фразы нехотя, обрывистыми фразами. Затем — всё увереннее и подробнее. Он говорил о своей деятельности в СС, участии в уничтожении евреев, в массовых расстрелах мирных жителей. Он перечислял имена, даты, места. Миллионы жизней, превращённые в бездушные цифры.