– Будь добр, не кричи, – Захребетник демонстративно прочистил пальцем ухо. – А то либо я оглохну, либо сторож проснётся.

Джинн набрал полную грудь воздуха, собираясь громыхнуть что‑то грозное. Но тут он вгляделся в меня попристальней, и весь воинственный пыл мгновенно угас.

– Ты? – ахнул старец. – В самом деле – ты⁈

– Привет, дружище, – расплылся в улыбке Захребетник.

– Тысячу лет! Клянусь печатью Сулеймана – тысячу лет!

Джинн сгрёб нас в охапку, поднял в воздух и сжал в богатырских объятиях.

– Задушишь, старый, – прохрипел Захребетник. – Поставь на место. Тело‑то не моё, а казённое.

– Вай, радость‑то какая! – Джинн бережно опустил меня на пол. – Уж и не думал, что снова с тобой встречусь! Гость в дом – радость в дом!

Он сделал жест, будто встряхивает в воздухе невидимую ткань. Тут же над полом сам собой расстелился ковёр и повис в воздухе.

– Садись, дорогой! Сейчас всё будет.

Захребетник залез на ковёр и уселся по‑турецки.

А джинн махнул рукой, и передо мной возник накрытый дастархан. Блюда с пловом и сластями, горки фруктов, лепёшки. Посреди всего этого великолепия, к полному моему изумлению, сиял пузатый медный самовар. Начищенный не в пример лучше лампы.

«Это кто вообще такой?» – не выдержал я.

«Это, Миша, Хоттаб Абу Гасан ибн Айюб ас‑Самарканди. Могущественный джинн и мой старинный приятель. Ты не мешай, пожалуйста, я с ним посидеть и поговорить хочу».

Синелицый старец между тем уменьшился до размеров обычного человека и уселся напротив, поджав ноги.

– Ну, рассказывай, как у тебя дела, – попросил Захребетник, наливая чай и пододвигая к себе блюдо с рахат‑лукумом.

Джинн набулькал себе в пиалу чаю и принялся многословно вещать о своём житье‑бытье. За последнюю тысячу лет его лампа сменила множество хозяев, а сам он исполнил без малого три сотни желаний.

– Скучно, слушай! – Он горестно всплеснул руками, звякнув браслетами. – Все одно и то же желают! Денег хотят, здоровья, власти. За тысячу лет – ни одной свежей мысли! Один только жену пожелал. И чтобы добрая была, и красивая, и готовила хорошо, и танцевала. Целый список требований составил, вай! Полгода искать пришлось. Зато весело было!

Лампу за эти века воровали, проигрывали в кости и зарывали в песок. Один криворукий владелец уронил её в море, чтобы через сто лет она попала в сети к рыбаку. Рыбак, хвала небесам, оказался человеком без воображения: тереть находку не стал, а продал старьёвщику. Из лавки старьёвщика лампа и угодила в руки археологов, торжественно доставивших в музей новый экспонат.

– А тут тебе не скучно? – усмехнулся Захребетник, обводя рукой тёмный зал с витринами.

– Да что ты понимаешь! – расхохотался джинн так, что задребезжали стёкла на шкафу с наконечниками. – Мне здесь хорошо! Впервые за тысячу лет хорошо! Никто не трёт лампу. Никто не орёт: «Хочу дворец! Хочу гору золота! Покарай моих врагов!» Никто не беспокоит желаниями, зря не вызывает. Лежу себе на бархатной подушечке, кругом тишина, древности, приличное общество. Вон, монеты греко‑бактрийские, мы с ними почти ровесники. А старик‑хранитель пылинки с меня сдувает. Ты представляешь – я впервые за тысячу лет нормально выспался!

– Может, тебя освободить? – предложил Захребетник. – Что ты как привязанный к этой лампе?

– Ты что! – Джинн в ужасе прижал лампу к груди. – Это же лучшая должность за всю мою жизнь: экс‑по‑нат! Лежи себе – и никаких обязанностей. Нет уж, оставь старика в покое, дай насладиться заслуженным отдыхом. У меня эта, как её, – он щёлкнул пальцами, вспоминая слово, – пенсия!

Захребетник кивнул и стал расспрашивать джинна о каких‑то общих знакомых. Следующие пару часов они вспоминали давние дела, в которых я не понимал ни бельмеса, смеялись шуткам, очевидным только им двоим, и выдули весь кипяток из огромного самовара. Мне эти разговоры были откровенно скучны: всё равно что слушать, как два ветерана обсуждают однополчан. И под их мерное бухтение я незаметно задремал.

Проснулся я оттого, что Захребетник уже прощался.

– Погоди, погоди, – спохватился джинн. – А подарок? Твой «конь» привёз мне старого друга, я должен его отблагодарить. Пусть человек назовёт одно желание, и я его исполню.

«О как! – Захребетник хохотнул и отдал мне управление. – Слыхал, Миша? Вот и тебе подарок перепал. Пользуйся, пока лавочка не закрылась».

Я торопливо перебрал в памяти арабские сказки. Дворец не нужен, гора золота тем более.

– А можно летающий ковёр? – спросил я.

Джинн развёл руками, и лицо его сделалось виноватым.

– Прости, человек, нету. Один был, и тот Ала ад‑Дину отдал. – Тут джинн вдруг просиял. – О! Погоди!

Он по локоть запустил руку в лампу и принялся там шарить. Изнутри доносился такой грохот, будто в маленькой лампе стояли огромные шкафы и джинн шарил там по полкам.

– Во!

Из лампы явилась туфля. Восточная, с загнутым носом, потёртая, но крепкая.

– Извини, вторая потерялась, – джинн цокнул языком. – Но тебе и одной хватит, ты лёгкий.

Он надел туфлю на собственную ногу, и у туфли развернулись небольшие белые крылья. Джинн неспешно, солидно, как и подобает старцу его лет, сделал круг под потолком музея, огибая люстру, и приземлился передо мной.

– Держи. На добрую память.

– Да не оскудеет твоя лампа, о почтеннейший Хоттаб Абу Гасан ибн Айюб, – стал я благодарить, принимая туфлю обеими руками. – Да будет твой сон крепок, подушечка мягка, а хранитель заботлив до скончания веков. Щедрость твоя шире Зеравшанской долины и выше минаретов Регистана!

– Вай, какой воспитанный человек! – растрогался джинн и посмотрел на Захребетника. – Где такого нашёл? Береги его.

– Берегу, – усмехнулся тот, забирая управление. – Ну, бывай, старый. Отдыхай. Понадоблюсь – ты знаешь, как меня найти.

– И ты бывай, Копьеносец. Заходи ещё лет через двести.

Джинн истаял струйкой дыма, втянувшись в носик лампы. Захребетник бережно уложил её обратно на бархатную подушечку, запер витрину щелчком пальцев и напоследок протёр рукавом стекло.

Сторож во дворе так и спал, даже не пошевелившись, когда Захребетник прошёл мимо.

Домой я возвращался через спящий старый город с крылатой туфлей под мышкой. Фонарей тут отродясь не было, и над тёмными улочками висели низкие звёзды. В арыках шептала вода, где‑то далеко лениво перебрёхивались собаки, и стрёкот цикад плыл в тёплом летнем воздухе.

Стоило мне войти в калитку, как передо мной возникла Принцесса. Собака беззвучно соткалась из тени и укоризненно посмотрела на меня. Мол, в такое время все спят уже, хозяин, только ты бродишь зачем‑то. Я потрепал её по голове, а она обнюхала туфлю и коротко чихнула.

– Это подарок, её грызть нельзя.

Близнецы спали на дальнем конце айвана, разметавшись на одеялах. Причём даже храпеть они умудрялись почти синхронно,

«Слушай, надо бы снять с них заклятие», – вспомнил я.

«Да оно уже развеялось давно, – отмахнулся Захребетник. – Это у них теперь просто нормальный сон. Молодые организмы, наелись плова, набегались по музеям – вот и дрыхнут. Ложись и ты, время позднее».

Я стянул сапоги и улёгся на своё место. Принцесса устроилась рядом и подсунула голову мне под ладонь. Чеши, мол, хозяин, раз уж всё равно не спишь. Я запустил пальцы в мех, закрыл глаза и почти сразу начал проваливаться в сон.

Цок! Цок!

У дувала тихо лязгнуло металлом и послышался мягкий шорох. А следом исчезло ощущение тёплого собачьего меха под ладонью.

«Тихо, – шепнул мне Захребетник. – Не шевелись».

Сон слетел мгновенно, будто и не было. Я лежал с закрытыми глазами, вслушиваясь в темноту.

Шорох повторился. Потом ещё один, уже с другой стороны двора. Мягкие, осторожные шаги медленно приближались к айвану.

«Сколько их?»

«Пятеро, – отозвался Захребетник. – Перелезли через дувал. Приближаются».