Цаплин вздохнул с неподдельной скорбью.

– Уникальное явление, пятый случай за всю историю – и уничтожить без дополнительного исследования! А ведь на таком материале можно докторскую диссертацию защитить. – Он ещё раз тяжко вздохнул, будто у постели смертельно больного родственника. – Но оставлять его нельзя, тут вы правы: эманации в кармане ужасные, не дай‑то бог просочатся наружу, нам же потом и разгребать.

Он на несколько секунд задумался и вынес вердикт:

– Изнутри закрыть будет правильнее: спровоцировать коллапс вырожденного пространства с замыканием освободившейся силы на якорь. А если рубить снаружи, сброс будет непредсказуемый.

– Тогда закрывайте эту лавочку, Игорь Владимирович.

Вздохнув третий раз, Цаплин направился к якорной фигуре в центре зала. Присел возле неё, снова вытащил циркуль с малахириумом и резкими движениями начертал несколько Глаголов.

– Значит, так. Я размыкаю контур и дестабилизирую фигуру. После чего у нас будет, – он пожевал губами, прикидывая, – минуты полторы. Может, две. Быстренько выходим из кармана и бегом на улицу.

– Дом тоже рухнет?

– Сложно сказать, никто подобных опытов не ставил. – Цаплин развёл руками. – Я же говорил – уникальное явление. Кстати, а это мысль! Сейчас, сейчас.

Он полез в карман и начал расставлять на полу странные детали из меди и хрусталя. Собрал из них чудной прибор, смесь армиллярной сферы, самовара и железного ёжика. Вставил в него кубик малахириума и щёлкнул крохотной рукояткой.

– Это регистратор, он запишет всё происходящее, а я после смогу внимательно изучить магические потоки. Если не возражаете, я попросил бы вас, Миша, его понести. А то боюсь уронить во время спешки и разбить.

– Без проблем, Игорь Владимирович.

Захребетник забрал прибор и сунул под мышку.

– Готовы? – спросил Цаплин, дождался кивка и полоснул циркулем поперёк центральной фигуры.

Врезанные в паркет линии вспыхнули багровым, по дому прокатился низкий гул, будто где‑то в подвале ударили в исполинский колокол. Хрустальные светильники мигнули и стали гаснуть один за другим, роскошь поплыла, как акварельный рисунок под дождём. Сквозь мрамор пёрло гнильё, ковры расползались в труху прямо под ногами.

– Бежим!

Цаплин вскочил на ноги и кинулся к выходу из зала. А следом кинулся и Захребетник. Мы понеслись через анфиладу к прихожей под громогласный хруст дома. Пол под ногами ходил ходуном, с потолка сыпалась штукатурка, а по стенам расползались трещины.

– Быстрее, Игорь Владимирович!

Цаплин выдохся на полпути к прихожей. Он хрипел, глотая ртом воздух, и бежал всё медленнее. Захребетник, не церемонясь, схватил эксперта под локоть и последние сажени тянул его за собой, как прицеп.

Мы нырнули в плёнку, словно в холодный студень, вывалились в настоящую прихожую особняка и, не останавливаясь, побежали к дверям. А позади грохотали падающие перекрытия – дом Калюжных, полвека простоявший на тёмном колдовстве, умирал вслед за своим хозяином.

– Н‑на!

Дверь чёрного хода Захребетник выбил ударом сырой магии. Мы сбежали по ступенькам крыльца и остановились только у броневика. Цаплин со стоном рухнул на капот машины, а Захребетник обернулся и с улыбкой посмотрел на особняк.

Дом Калюжных складывался внутрь себя. Вот провалилась крыша, подняв тучу пыли. Затем осел второй этаж. Оставшиеся стены накренились и с протяжным каменным стоном рухнули все разом. Над пустырём прокатился грохот, отразившись эхом в переулках и заставив истошно залаять всех окрестных собак. А на месте особняка осталась только груда битого кирпича, над которой в лунном свете лениво оседала пыль.

Довольный Захребетник вернул мне управление, и я тут же спросил:

– Игорь Владимирович, вы в порядке? Может, доктора?

– Ммм… – Цаплин замотал головой и хрипло ответил: – Всё хорошо, Миша, всё хорошо. Вы регистратор не потеряли? Дайте сюда, я должен проверить, что всё записалось.

В этот момент на меня налетел возмущённый Ловчинский.

– Нет, вы мне объясните! – Он размахивал руками и корчил страшные рожи. – Это как понимать? Я, значит, стой сторожи парадное крыльцо, а вся потеха – внутри⁈ Даже упыря не увидел!

– Ничего особенного, упырь как упырь. На покойника несвежего похож.

– Да? Ну, тогда неинтересно, я такого добра уже насмотрелся за службу.

Остальная команда тоже была несколько разочарована, что им не дали «пострелять по упырю». Близнецы так и вовсе сидели на обратном пути с обиженным видом, словно их сладкого лишили. А мне, между прочим, тоже было досадно, что Захребетник отстранил меня и сам уничтожил нечисть. Но показывать ему это я не собирался: уж что‑что, а высмеивать чужие обидки Захребетник умел отлично.

Приехав утром в управление, я первым делом позвонил в Тайный приказ и вызвал Кинокефальского. Приехал он через час, раздражённый, нервный и явно не спавший этой ночью. Похоже, в Тайном приказе тоже случаются авралы, и работать там порой приходится до рассвета.

– Что у вас случилось, Михаил Дмитриевич? – с порога спросил он, комкая перчатки. – Что‑то с Яковом?

– Идёмте, Андрей Христофорович. Сейчас сами всё увидите.

«Ох, Миша, и любишь же ты дешёвые эффекты, – хмыкнул Захребетник. – Мог бы и по телефону сказать».

«Учусь у лучших», – язвительным тоном ответил я.

«Плохо учишься. Я бы ещё оркестр заказал для торжественного воссоединения родственников».

По дороге к нам присоединился Ловчинский. С папкой под мышкой, официальным выражением лица и строгим взглядом. Втроём мы спустились на лифте в подвал, в блок временного содержания. Когда наша процессия появилась возле камеры Чернова, тот вскочил с кровати и умоляющим взглядом впился в подполковника. А тот сжал губы и сдержанно кивнул племяннику.

– Яков Чернов! – торжественно объявил Ловчинский, раскрывая папку. – Следствием установлено, что к убийству Марии Свонкиной вы непричастны. Настоящий убийца найден и понёс наказание. Постановлением следственного отдела Коллегии Государевой Магической Безопасности вы освобождаетесь из‑под стражи.

Я распахнул дверь камеры и сделал приглашающий жест.

– Прошу, вы свободны.

Чернов моргнул. Потом ещё раз. Перевёл взгляд с Ловчинского на меня, с меня на Кинокефальского, только по лицу дяди понял, что его не разыгрывают. Сам Кинокефальский тоже не ожидал подобного поворота и не скрывал удивления. Он шагнул в камеру и молча обнял племянника. Тот ткнулся ему в плечо и застыл, вздрагивая.

– Кто это был? – глухо спросил подполковник.

– Высший упырь. Вчера вечером он ликвидирован силами Коллегии.

Кинокефальский отстранил племянника, одёрнул мундир и повернулся к нам.

– Михаил Дмитриевич, Владимир Сергеевич.

Он с достоинством поклонился нам.

– Примите мою благодарность. Ни минуты не сомневался, что вы раскроете преступление и виновный понесёт наказание. Если не возражаете, я хотел бы немедленно увести племянника отсюда.

Мы с Ловчинским кивнули, и подполковник увёл Чернова. Но к обеду Кинокефальский появился в управлении снова. Уже выбритый, отглаженный и при полном параде. Он разыскал нас с Ловчинским и попросил уделить ему несколько минут в переговорной. Там подполковник водрузил на стол две шкатулки красного дерева и подвинул одну мне, другую Володе.

– Прошу принять, господа, в знак моей признательности.

Внутри на зелёном бархате лежали револьверы. Воронёные, с рукоятями тёмного ореха и серебряной насечкой по стволу. От оружия ощутимо веяло силой, как от мощных артефактов. Даже без «регента» я чувствовал, что там уложены сложные магические плетения.

«Ого! – Захребетник присвистнул. – Работа мастеров‑оружейников, редкая штука».

– Это самое малое, чем я могу выразить свою благодарность, – Кинокефальский улыбнулся. – Особое оружие, способное сразить любую нечисть: ликантропа, стрыгу, упыря. Знайте, господа: я ваш должник, и вы всегда можете рассчитывать на мою помощь.