– Фи, какая неуклюжая лесть. – Василиса порозовела. – К вашему сведению, мы с Михаилом Дмитриевичем оказались здесь по делам.

– Прекрати смущать мою сотрудницу, Серж, – поддержал Василису я. – Мы и в самом деле на службе. Торопимся, прости.

– Сергей Павлович! – долетел от автомобиля Сержа недовольный женский голос. Спутница Трубецкого вышла из машины и стояла рядом с ней, обмахиваясь веером. – Вы, кажется, забыли обо мне?

– Бегу, моя радость, – не оборачиваясь, отмахнулся Серж. И спросил, понизив голос: – Кстати, Миша. Ты слышал последние светские новости?

Василиса понятливо отошла и села в машину.

– Нет, – покачал головой я. – Где бы я мог их слышать?

– Её Величество вдовствующая государыня в сопровождении великого князя Владимира Алексеевича и всех своих приближённых отбыла в Кисловодск, – ухмыльнулся Серж. – По официальной версии для поправки здоровья. В монастырь, видишь ли, в наше просвещённое время ссылать не принято. Хотя по факту замена вполне равнозначна.

– Надо же. Как интересно, – протянул я.

– Ага. – Серж подмигнул. – Не буду напоминать, кто приложил руку к тому, чтобы сие замечательное событие состоялось… Ладно, Миша, езжай. Я вижу, что ты и впрямь торопишься. Будет время – заглядывай, всегда тебе рад.

Мы попрощались.

Я сел за руль. Глядя в зеркало заднего вида, заметил, что Серж подошёл к своей спутнице и что‑то ей говорит, но смотрит при этом вслед моему автомобилю.

– Нефрита в доме Рахимова нет, – доложил я Коршу, вернувшись в управление. – Но следы его хранения видны отчётливо. Тайник использовался один и тот же, в книжном шкафу в кабинете. Эманациями нефрита он пропитался насквозь. Если нужно зафиксировать следы, сейчас самое время устроить официальный обыск, пока они не исчезли.

– Пока они не исчезли, – задумчиво повторил Корш.

Он щёлкнул по носу золотую жабу, которую я поставил перед ним. Побарабанил пальцами по столу.

– Обыск – непременно, за это не волнуйся. Ночью возьмём понятых и осмотрим всё уже под протокол. Днём привлекать внимание к дому Рахимова нельзя. Главный вопрос сейчас, что делать дальше… Самарканд, говоришь?

– Да, Иван Карлович. Рахимов прибыл оттуда.

Корш встал и подошёл к карте железных дорог, висящей на стене.

Её украшали воткнутые тут и там цветные флажки. Я давно привык воспринимать карту как предмет интерьера и не обращал на неё внимания. А сейчас, подойдя, увидел, что Корш смотрит на слово «Самарканд» в правом нижнем углу. Из крохотного кружка, обозначающего город, торчал жёлтый флажок.

– Что означают эти флажки, Иван Карлович? – осторожно спросил я.

– Место возможного столкновения интересов российского государства с другими державами, – помолчав, ответил Корш. – Подчеркну – возможного! Флажок, как видишь, не красный и даже не оранжевый. Но тем не менее.

Иван Карлович потёр подбородок.

– Вот что, Миша. Ты пока это дело оставь, дальше я сам. Узнаю, что сейчас происходит в Самарканде по нашему ведомству. Кто там сейчас у руля, и всё такое прочее. Подчиняются они не мне, а Госуправлению, так что действовать надо будет аккуратно. А ты ступай, занимайся текущими делами. Понадобишься – вызову.

Под конец дня, когда я уже подумывал сбежать домой, в кабинет заглянул Ловчинский. Вид у него был уставший и несколько нервный.

– Чаем угостишь?

– Конечно. Даже с пирожками.

Володя рухнул на стул, выпил полстакана разом и выдохнул так, будто шёл ко мне из Самарканда пешком.

– Ничего не понимаю, Миш. Вот честно, ни‑че‑го. Обошёл всех соседей вокруг особняка Калюжных. Никто из них ни одной живой души в доме уже годы не видел. Сторож был – так и тот помер, вроде как. Дом стоит закрытый, глухой, как сундук. Свонкину то ли видели, то ли нет – не поймёшь. Одна баба божится, что девица в белом мимо ходила, другая – что мужик в сером армяке.

Ловчинский взял пирожок и махнул им, как указкой.

– Говорят, что несколько лет назад в особняк вроде как забирались воры. И даже полицию вызывали, потому как оттуда страшные крики доносились. Но городовые весь дом осмотрели, но ни следов, ни тел не нашли.

– Однако.

– Это ещё не всё. Кого удалось разговорить, в один голос твердят, что в дом лучше не заходить и даже не смотреть в его сторону. Дурное, мол, место. Даже дети к нему не подходят и рядом не играют. А уж детей, сам знаешь, никаким «нельзя» от заброшенного дома не отвадишь. И бабка одна мне «по секрету» шепнула: ночью в окнах иногда свет видать. Будто кто‑то с фонарём по комнатам ходит.

«Дети, значит, не подходят? – оживился Захребетник. – Как интересно. Дети всякую дичь лучше взрослых ощущают, у них чутьё ещё не забито рассудительностью».

– А полиция что говорит? – спросил я.

– Полиция! – Ловчинский фыркнул. – Околоточный про особняк с трудом вспомнил. Стоит, глазами хлопает: ничего не знаю, ничего не видел, жалоб не поступало. И знаешь, что самое поганое? – Володя поморщился и понизил голос. – Я сам про этот дом чуть не забыл. Иду утром по списку адресов, дошёл до особняка – и вдруг ловлю себя на том, что думаю про обед. Чуть отвлечёшься – и он будто из головы вылетает, как мыло из рук.

«Ещё интересней, – хмыкнул Захребетник. – Прямо заколдованное место. Отводит глаза, как цыганка на ярмарке».

– По Чернову есть новости, – продолжил Ловчинский, расправившись со вторым пирожком. – Свидетель нашёлся: дворник видел, как он в переулок забегал. Он‑то и городового позвал, когда увидел, что наш оборотень над телом стоит. По времени выходит, что Чернов просто не успел бы её убить. Любой толковый адвокат дело развалит за четверть часа, да и других улик против него нет. Будем выпускать?

– Погоди пока, – покачал головой я. – Он у нас в подвале сидит? Вот пусть ещё поскучает. Парень молодой, горячий. Выпустим – начнёт сам убийцу искать, по‑волчьи, нюхом. А мы пока даже не понимаем, откуда у этой истории ноги растут.

Ловчинский прищурился.

– Думаешь, всё это может быть провокацией? Чтобы волколаков взбаламутить?

Я пожал плечами.

– Не знаю. Но история слишком мутная, чтобы рисковать. Чернов пусть сидит в нашем уютном подвале. Кормят там хорошо, газеты ему приносят. А мы будем искать убийцу.

– Логично. – Ловчинский потянулся за третьим пирожком и спросил: – Слушай, а откуда такие вкусные пирожки? Пекарню новую нашёл?

– Василиса принесла. Подкармливает нас, – я улыбнулся.

– Да? – Володя задумчиво прожевал. – Надо и нам в следственный отдел даму взять. А то как Цаплин в лабораторию переехал, у нас даже чаю не допросишься. Одичали совсем: вчера спохватились в семь вечера, что пообедать забыли.

– Вам не дама нужна, а денщик. Или секретарь. Чтобы чай приносил и на обед приглашал.

– Ага, секретарь! – Ловчинский всплеснул руками. – Если он на официальной должности будет, Колобок его в тот же день посадит отчёты вместо нас писать, а не чай носить. Ты не представляешь, Миша, каким он тираном оказался! Такой тихий был, пока мы все вместе в одном кабинете сидели. А как начальником отдела стал – клещом впивается, чтобы бумаги вовремя оформляли. Вконец испортился человек!

Мы посмеялись, допили чай, и Ловчинский отбыл восвояси. Я закончил с бумагами и тоже поехал домой.

Ужинали мы в этот раз с Зубовым вдвоём. Ирина Харитоновна расстаралась: щи, жаркое и её коронные расстегаи. Гусар, впрочем, ел рассеянно, а когда подали десерт, не выдержал:

– Вообрази себе, Миша, на меня представление в полк пришло. Из Тайного приказа!

– Да ну?

– Вот тебе и «да ну». Пишут: оказал содействие в деле государственной важности, благодарность, и всё такое прочее. И к награде представили! Меня наш генерал к себе вызвал, смотрит поверх бумаги и говорит: «Что же ты, голубчик, в армии передумал служить? В Тайный приказ решил перейти?» А я ему: никак нет, ваше превосходительство! Сам, говорю, не ожидал, что так получится. Случайно оказался свидетелем нехорошего дела, счёл долгом чести помочь уничтожить преступников. И знать не знал, что это Тайный приказ врагов государя берёт.