Я замолчал. И вокруг повисла странная, недоуменная тишина. Даже Захребетник притих и не лез со своими шуточками.

Собравшиеся смотрели на меня недоверчиво, но возражать никто не пытался. И не потому, что люди боялись. А потому что…

Я вдруг с изумлением понял, что действительно открыл сейчас глаза многим из них – как учитель рассказывает ученикам, что на самом деле не Солнце путешествует по небу, а наша планета обращается вокруг Солнца.

В боярском обществе о Коллегии принято было говорить в лучшем случае с пренебрежением, в худшем – с ненавистью. Малахириум бояре воспринимали как ненавистную альтернативу древней, традиционной родовой магии. Очевидный факт – то, что на малахириуме, по сути, держится не только государственная власть, но и само государство, – бояре предпочитали не замечать. А предубеждение к Коллегии и её служащим в боярских родах передавалось по наследству.

И вдруг появляюсь я – отказавшийся от боярства и совершенно очевидно не жалеющий о своём решении… Есть о чём задуматься, согласен.

Первым отмер Лопухин.

– Чрезвычайно экспрессивная верноподданническая речь, – ядовито сказал он. – Не сомневаюсь, что ваше начальство, господин Скуратов, было бы вами довольно. Чего не скажешь о вашем решении участвовать в гонках. Вы сообщили на службе о том, куда направляетесь?

– Нет, не сообщил. Во‑первых, сегодня выходной день, и своё личное время я волен тратить как мне будет угодно. А во‑вторых, с чего вы взяли, что сотрудникам Коллегии запрещено участвовать в спортивных мероприятиях?

– Ну, ка‑ак же. – Лопухин расплылся в ещё более ядовитой ухмылке. – Ведь у нас тут, куда ни плюнь, в боярина попадёшь. А ваше ведомство…

– А у нашего ведомства, господин Лопухин, предрассудки не в чести, – отрезал я. – Государь, как вам, полагаю, известно, принимает на службу всех, кто готов ему служить верой и правдой.

– О, да. Разумеется, я об этом знаю. А вот вам, господин Скуратов, правила нашего клуба, полагаю, неизвестны… Вы не будете участвовать в гонке, – резко сказал Лопухин. – Я прошу вас покинуть это место и более здесь не появляться.

Поднялся шум. В доносящихся до меня возгласах я, к своему удивлению, распознал не только солидарность, но удивление и даже возмущение. Больше всех изумился Серж.

– С какой это стати, Феликс? – воскликнул он. – Господин Скуратов отлично показал себя в квалификационном заезде. Нас тут три человека тому свидетелей! Я уверен, что и в общей гонке этот парень привезёт не последнее место. И лично мне нет никакого дела до ведомства, в котором он служит, главное, что гонщик отличный. С чего ты взял, что имеешь право не допускать Скуратова в клуб?

– С того, что в клубе существуют правила, друг мой, – язвительно ответил Лопухин. – И одно из них гласит, что я, как старейший член клуба, имею право наложить вето на приём кого бы то ни было! И я пользуюсь своим правом. Я требую, чтобы этот человек ушёл!

При последних словах Лопухин не сдержался, взвизгнул от ненависти.

– Он верно говорит, – подтвердил голос из толпы. – У старейших членов клуба есть право накладывать вето. Вот, помню, четыре года тому назад…

– Па‑азвольте, – вмешался пухлощёкий Казначей. Он отделился от остальных и вышел вперёд. – Позвольте, господа! Право вето существует, этого я не отрицаю. Однако другое правило клуба гласит, что решающее слово всегда за победителем. А победитель последней гонки – Серж! Он может отменить вето. И если Серж настаивает на том, чтобы принять новичка, мы должны его принять!

После этих слов поднялся жуткий гвалт. Гонщики отчаянно спорили, приводили какие‑то примеры и старались перекричать друг друга. Мнения, как я понял, разделились примерно поровну. Половина гонщиков считала, что меня надо принять в клуб, а половина кричала, что вето есть вето, и что Лопухин в своём праве.

Конец спорам положил всё тот же Казначей. Он взобрался с ногами на стул и принялся стучать ножом по пустому бокалу.

– Господа! Прошу внимания! – Дождавшись, пока споры утихнут и собравшиеся переключатся на него, Казначей объявил: – Господа! Предлагаю простой и зрелищный выход. Пусть решение принимает сильнейший! – Он повернулся к Лопухину. – Ты ведь в прошлый раз, проиграв Сержу, рвал и метал? Обещал, что через неделю объедешь его с закрытыми глазами?

Шум толпы подтвердил, что именно так и было. Лопухин, впрочем, не отпирался.

– Не имею привычки отказываться от своих слов.

– Ну, вот! В таком случае тебе и волноваться не о чем. Если победишь Сержа – подтвердишь своё право вето. Если не победишь, решать будет он.

– Тут и решать нечего, – буркнул Серж. – Скуратова надо принять, и точка! Кого ещё‑то принимать, если не таких, как он?

Несколько голосов вокруг солидарно загудели.

– Ну так чего же мы ждём? – Казначей взмахнул рукой с бокалом. – Извольте пройти на старт, господа!

Лопухин всеми силами пытался не допустить меня до заезда, но Серж настоял на своём.

– Пока ещё ничего не решено, – объявил он. – А формально у Скуратова есть право участвовать в гонке. Квалификацию он прошёл.

Сержа поддержало большинство, и Лопухину пришлось подчиниться.

– Это первый и последний заезд в твоей жизни, – прошипел он, проходя мимо меня.

Я усмехнулся.

– Снова убийц ко мне подошлёшь, чтобы я тебя не обогнал?

– Ты⁈ – Лопухин деланно расхохотался. – Да ты понимаешь, кому это говоришь?

– Ещё бы не понимать. Я говорю это трусу и подлецу.

– Я заколочу эти слова тебе в глотку, – пообещал Лопухин, побагровевший до корней волос.

И ушёл.

«Мне кажется, или гонки тебя внезапно заинтересовали?» – ехидно влез Захребетник.

«Не кажется. Ты должен его обогнать!»

«Ух, как мы заговорили…»

«Прекрати! Ты прекрасно понимаешь, что это значит для меня. Обогнать Лопухина – даже лучше, чем пристрелить его на дуэли».

«Взрослеешь, Миша, – усмехнулся Захребетник. – Соображать начал, ишь. Конечно, лучше! На дуэли вас двое да секунданты, а на гонках – полсотни болельщиков».

Я сел в машину и больше в управление телом не вмешивался, оно перешло к Захребетнику.

Автомобили выстроились на старте.

– Мы начинаем, господа! – крикнул Казначей. – Болельщиков прошу проследовать к финишу. Гонщиков прошу приготовить машины к осмотру.

Болельщики расселись на повозки и уехали. Гонщики принялись поднимать капоты машин. Казначей с двумя сопровождающими обходили автомобили и с умным видом заглядывали в их недра.

Захребетник тоже открыл капот.

– Что происходит? – спросил у Казначея я, когда он подошёл ко мне. – Что вы там высматриваете?

Казначей поморщился.

– Увы, мой друг. Это неприятная, но обязательная формальность. Согласно правилам, перед началом гонки мы должны убедиться, что все участвующие в заезде машины соответствуют заявленным характеристикам. Что никто из участников не попытался каким‑то образом усовершенствовать двигатель и добавить ему мощности. Мы все тут благородные люди и, безусловно, в порядочности членов клуба не сомневаемся. Но тем не менее…

– А как же это можно сделать? – удивился я. – Как можно усовершенствовать двигатель?

– Да, знаешь ли, был прецедент, – уклончиво ответил Казначей. – На что только некоторые не идут ради выигрыша. Такое случилось лишь однажды, но с тех пор мы договорились, что осмотр автомобилей перед гонкой станет традицией.

Они втроём заглянули в мою машину. Осмотрели гнездо для малахириума и удостоверились, что кубиков три.

– Порядок, – кивнул Казначей. – Говорю же, по сути, это пустая формальность. Можешь готовиться к старту.

Осмотрщики проследовали дальше. Всего в заезде участвовало одиннадцать машин.

«А что бы мы делали, интересно, если бы оказалось, что у них тут двигатели по четыре кубика или выше? – проворчал я. – Развернулись бы и домой поехали?»

Захребетник фыркнул.