– Поймали, – задумчиво повторил Корш. – И что же показал идиот? Для чего ему понадобилась одержимость?

Ловчинский пожал плечами.

– Да обычная история. Продулся на бегах, задолжал изрядную сумму. Раздобыл амулет, придающий магических сил, и собирался со службы малахириум упереть, он в первом отделе работал. О том, что дальше арки не пройдёт, знать не знал, разумеется.

– А Воробьёв, выходит, знал, – сказал я. – И заранее озаботился тем, чтобы пройти беспрепятственно.

– Воробьёв ли этим озаботился, вот вопрос, – сказал Корш.

Ловчинский непонимающе посмотрел на него.

– Нефритчик! – выпалил я.

– Гхм, – сказал Корш.

Я кивнул – дескать, лишнего не ляпну, не беспокойтесь, и продолжил:

– Посудите сами. Мы подобрались к нему почти вплотную. Арестовали его курьера, его распространителя. А через несколько дней в управлении начался пожар, в магической природе которого сомневаться не приходится. Поджигателя я настиг в подвале, где тот пытался уничтожить машину Бэббиджа. А для чего бы ему, спрашивается, уничтожать машину?

– Чтобы вместе с ней уничтожить следы, – охнул Ловчинский. – Документы, которые могли вывести этого негодяя на чистую воду!

– Верно. Мы хотели напугать нефритчика, вынудить его на ответные действия, и нам это удалось. Негодяй задёргался и решил руками своего агента уничтожить улики раньше, чем до них доберёмся мы. Кстати говоря, ему это почти удалось. Если бы по счастливой случайности Колобок не отправился в архив, а я не побежал за ним, после пожара мы бы нашли два обгоревших трупа, остов машины Бэббиджа и горстку золы – всё, что осталось бы от перфокарт. Воробьёва никто ни в чём не заподозрил бы, копать в эту сторону мы бы не стали. Своего агента наш нефритовый воротила лишился бы, но и улики были бы уничтожены.

– Да убивать‑то своих этому гаду не впервой, – буркнул Ловчинский. – Лепёхина с лестницы сбросил – не почесался.

– Логическая цепочка абсолютно верная, Михаил, – кивнул Корш. – Однако хочу обратить ваше внимание, господа, на один небольшой нюанс. С чего вы взяли, что Воробьёв – агент, внедрённый именно нефритчиком?

– А кем же, если не им? – удивился я.

Ловчинский болезненно поморщился. Корш вздохнул.

– Ох, Михаил. Вы у нас человек новый, пока не в курсе всех деталей. Но поверьте на слово – у Коллегии хватает врагов помимо так называемого нефритчика. Мы догадывались, что в управлении действует внедрённый агент, но подобраться к нему не могли. Однако в этот раз внедривший его негодяй просчитался! Благодаря вам у нас появилась зацепка. Полагаю, никого здесь не нужно предупреждать о том, что дальнейшие действия следует хранить в строжайшем секрете. Пусть этот господин, кем бы он ни был, думает, что его план удался. Пусть полагает, что улики уничтожены, а агент, который мог его выдать, погиб. Пусть он выдохнет, расслабится, а мы между тем будем действовать! И первое, в чём необходимо разобраться: каким образом Воробьёву удалось проникнуть в управление, неся на себе амулет, который делал его одержимым. В то, что кому‑то удалось повредить арку, я не верю, это слишком сложная и рискованная задача. А стало быть, дело в устройстве амулета.

– Игоря бы сюда! – вздохнул Ловчинский. – Вот уж кто на этой дряни собаку съел.

– Так давай съездим к нему, – предложил я. – У Игоря Владимировича нога повреждена, а не голова. Отвечать на вопросы ему никто не мешает.

– Съездите, – кивнул Корш. – А второй вопрос, которым вам следует заняться, – Воробьёв. Если кто‑то сумел заставить его работать на себя, а после приказал уничтожить некие документы, значит, среди них есть те, которые помогут нам припереть к стенке заказчика.

– Поехали к Игорю, Миша, – подхватился Ловчинский.

– Стойте! – Корш поднял руку. – Сегодня – никаких поездок, будет с вас. И Игорю Владимировичу тоже отдохнуть надо, от него, поди, доктор‑то ещё не ушёл. Делами займётесь завтра, а сегодня отправляйтесь по домам. Это приказ, господа.

И мы отправились по домам. Я и сам чувствовал, что отдых мне необходим, слишком уж много всего навалилось.

Домой я пошёл пешком. После угара, которого нахватался во время пожара, вдыхать свежий морозный воздух было одуряюще приятно, я шёл и наслаждался.

Уже рядом с домом, немного не доходя до поворота в Гусятников, я увидел несущегося мне навстречу Зубова. Рядом с ним бежала Принцесса. Она заметила меня первой. Приветственно залаяла и завиляла хвостом. Рванула поводок так, что Зубов едва не полетел носом в мостовую.

– Что случилось, Григорий? – окликнул друга я. – Куда ты бежишь?

– Ох! Миша. – Зубов остановился. – Ты представляешь, эти негодяи не хотят сажать Пусечку в пролётку! Как только её видят, так сразу у них миллион оправданий. Бормочут что‑то и уезжают.

– Ну… Их можно понять, – улыбнулся я. – А могу я узнать, куда ты так торопишься и для чего тебе Принцесса?

– Мы тебя спасать бежим! В управлении‑то вашем пожар, говорят. Я едва проснуться успел, как вбегает кухарка и охает: «Слыхали, Григорий Николаевич? Пожар! Серый дом на Кузнецком загорелся, в котором Михаил Дмитриевич работают. Мне мальчишка, который от молочника приходит, рассказал только что!» Ну, я Пусечку схватил да побежал тебе на выручку. А эти черти её в пролётку сажать отказываются.

– Гав! – возмущенно подтвердила Принцесса.

– Угу. Ясно. А зачем тебе Пусечка?

– Как это зачем? Я недавно слышал от кого‑то, что собаки на пожарах помогают.

– Так это не все подряд собаки, а специально обученные! – засмеялся я. – И не во время пожаров они помогают, а после, когда всё уже потушили.

– Ай, ерунда, – отмахнулся Зубов. – Какая разница, потушили или нет! Верно, Пусечка? Ты бы спасла Мишу?

– Гав! – подтвердила Принцесса.

И преданно легла у моих ног.

На следующий день, прямо с утра, я отправился к Цаплину. Наш эксперт жил в Замоскворечье, устроившись там с немалым комфортом. Он с супругой занимал целый этаж небольшого трёхэтажного особняка. Как сказал мне накануне Ловчинский, там у него была личная мастерская магических артефактов. И на дом работу можно взять, и частными заказами Игорь Владимирович не брезговал. Например, разбирался, что делает старинная брошь, доставшаяся какой‑нибудь дворянке в наследство от бабушки.

Найдя нужный дом, я поднялся на второй этаж и постучал бронзовым молотком. Дверь открыла служанка, которая, услышав моё имя, тут же проводила меня в гостиную.

– Миша! Заходите‑заходите, не стойте на пороге!

Хозяин дома величественно сидел в монументальном кресле у окна. В тёплом халате, с большой кружкой чая в руке и выражением вселенской печали на лице. Больная нога была плотно перебинтована и покоилась на приставленной банкетке. Рядом с креслом, только руку протяни, стоял столик с самоваром, бутербродами, пирожками, печеньем и вареньем в вазочках. Сразу становилось понятно – человек умеет страдать со вкусом и собирается лечиться с удовольствием.

– А мы как раз с Володей чай пить собирались. Будете с нами?

Оказалось, что Ловчинский пришёл раньше меня. Он в этот момент рассматривал книжные полки в другом конце гостиной, обернулся и помахал мне рукой.

– Доброе утро, Игорь Владимирович. Конечно, буду.

– Пирожки берите. С визигой, только что из печи.

Взяв стакан чая в подстаканнике, я устроился на диване по правую руку от Цаплина.

– Как ваша нога, Игорь Владимирович?

Цаплин тяжело вздохнул, откинулся в кресле и изобразил, как сильно он мучается. Играть бы ему в театре – отбоя от восторженных поклонниц бы не было.

– Не слишком хорошо, Миша. Митрофан Касьянович, наш семейный доктор, сказал, что придётся провести дома ближайшие две недели. А потом ходить только с тростью и ни в коем случае не нагружать ногу.

Он печально вздохнул и отхлебнул чай из кружки. Вот ведь жук хитрый! Будет сидеть на оплачиваемом больничном, дожидаясь, пока в управлении сделают ремонт.