– Ясно, – засмеялся я.

– Да не переживай, надолго мы у Блавацкой не задержимся. Час‑два, не больше. Зато потом… – Зубов подмигнул и вытащил приглашение, напечатанное на плотном тиснёном картоне с золотым обрезом. – Рождественский вечер в доме Головиных! Вот уж где точно скучать не придётся. Головины ух какие вечера закатывают! Тут тебе и бал, и фейерверк, и шампанское рекой…

– Дай‑ка.

Я взял у Зубова приглашение и увидел, что адресовано оно мне. Нина Леонидовна Головина сообщала, что будет сердечно рада меня видеть. Зубова это, впрочем, нимало не смущало, он отчего‑то не сомневался, что приглашены мы оба.

– Кое‑кто, как я вижу, на балу в Думе времени зря не терял, – Зубов подмигнул. – Ну что, дружище? Как тебе план?

– Превосходный, – опередил меня Захребетник. – Пойду собираться!

Из дома ротмистра Данилова после угощения, приготовленного хвалёной грузинской кухаркой, мы не вышли, а выкатились.

– Я думал пешком пройтись, – сказал, отдуваясь, Зубов, – салон Блавацкой тут неподалеку. Да, видать, придётся извозчика брать. Пешком, боюсь, не дойдём.

– Зато ты трезвый, – сказал я. – Хотя выдул уже никак не меньше двух бутылок.

– Да ещё бы опьянеть, при такой‑то закуске! Ничего, всё впрок. Помяни моё слово: у Блавацкой кормить не будут.

Зубов не ошибся, к столу в салоне госпожи Блавацкой не приглашали. Предлагали только вино и лёгкие закуски.

Я занял место в одном из дальних кресел и с интересом рассматривал публику, так как никогда прежде не бывал в литературных салонах. Когда вдруг услышал голос, заставивший меня подпрыгнуть.

– … Ни в коем случае! – резко сказала барышня, стоящая посреди гостиной спиной ко мне. – Я, как литературный критик, смею вас заверить, что автор хотел сказать своим произведением вовсе не это!

Барышня знакомым жестом отбросила назад коротко остриженные волосы.

А я, пригнувшись, поспешил к выходу. Найдя Зубова, прошипел:

– Григорий, мы уходим!

– Почему? – удивился Зубов.

– Если коротко, то спасаемся бегством.

– А подробнее?

– Подробнее объясню, когда спасёмся.

Зубов с видимым сожалением попрощался с бледной до прозрачности брюнеткой – он, оказывается, уже успел завести беседу «о возвышенном».

Мы отыскали хозяйку салона, спешно попрощались и ретировались.

– Что стряслось? – спросил Зубов, когда мы оказались на улице. – Ты увидел иностранного шпиона, который не должен знать тебя в лицо?

– Хуже, Григорий. Гораздо хуже.

Я рассказал о просто Марии. Зубов присвистнул.

– Ты не говорил, что эта сумасшедшая в Москву подалась.

– Да я понятия не имел, куда она подалась! И интересоваться не планировал. Но, видимо, верно говорит один мой коллега: Москва – маленькая деревня. Норд А. теперь, изволите ли видеть, литературный критик!

– Может, она о тебе уже и думать забыла? – предположил Зубов. – Сказала ведь тогда, что тебя бросает.

– Может быть. Но выяснять, что творится в голове у этой дамы мне, знаешь ли, почему‑то не хочется. Вдруг не забыла? Вдруг снова вцепится как клещ?

– Н‑да, – рассудил Зубов, – и такое может быть. С некоторыми барышнями бывает: чем дальше от себя отпихиваешь, тем резвее назад бегут… Ну, что тут сказать. Держись подальше от литературных салонов. Авось, повезёт, и больше не встретитесь.

– Угу. Извини, что заставил уйти…

– Ай, не бери в голову. – Зубов беспечно махнул рукой. – Вот ежели бы ты меня из‑за стола Данилова вытащил или с ёлки госпожи Головиной, тогда бы я взгрустнул. А тут не больно и хотелось. Зашли, хозяйке почтение засвидетельствовали, ну и будет с неё. Тем более что жрать там нечего, а вино в этот раз паршивое.

К Головиным решено было идти пешком, чтобы не появиться в гостях неприлично рано.

Зимний день короткий, и пока мы дошли до усадьбы Головиных в Большом Успенском переулке, вокруг уже стемнело. Зато огромный дом, украшенный портиком и белоснежными колоннами, сиял в темноте огнями. Зубов напрасно опасался, что мы придём слишком рано: судя по количеству экипажей, заполонивших переулок, гостей собралось уже немало.

Прелестная Нина Леонидовна Головина в серебристом платье, с переливающимися бриллиантовым блеском снежинками в волосах, встречала гостей у входа.

Тому, что я пришёл не один, Нина Леонидовна не удивилась. Познакомилась с Зубовым, предложила нам проходить в залу и чувствовать себя как дома.

Предлагалось это, судя по тому, что я увидел, всем гостям. Кавалеры и дамы вели себя непринужденно, смеялись, играли в шарады и фанты. В большом зале звучала музыка.

Зубов потащил меня играть в шарады. Вскоре я заметил, что весьма милое создание, сидящее на соседнем стуле, отчаянно строит мне глазки. Когда игра закончилась, я пригласил соседку танцевать.

Во время танца заигрывание продолжилось. Я в ответ охотно рассыпал комплименты – барышня, назвавшаяся Аделаидой, мне нравилась. После второго танца моя партнёрша объявила, что устала.

Мы отошли в дальний конец зала и встали у окна. Оно было задрапировано шторой, свисающей до самого пола. Я по просьбе Аделаиды принёс ей бокал шампанского.

– Ах, – сказала Аделаида, сделав глоток. – У меня закружилась голова!

И грациозно прислонилась ко мне. Это уже был намёк – прозрачней некуда.

Я забрал у Аделаиды бокал, поставил на подоконник. Отступил за штору, обнял Аделаиду и поцеловал. Девушка с готовностью ответила.

И всё шло прекрасно до тех пор, пока не вмешался Захребетник. Моя рука сама собой сдвинулась на ягодицу Аделаиды и крепко её сжала.

– Хороша! – объявил Захребетник, отрываясь от губ Аделаиды и нагло глядя ей в глаза.

Аделаида на мгновение застыла. Затем взвизгнула, влепила мне пощёчину и убежала.

«Чего ты дуешься? У меня просто не было больше сил наблюдать творимый вами разврат!»

Я разъяренно молчал. Удалился из бальной залы в помещение, где было организовано что‑то вроде гардероба, прислонился к стене между висящими на вешалках шубами и набирался сил для того, чтобы высказать Захребетнику всё, что думаю.

«Удивительно легкомысленная девица, – продолжал вещать Захребетник. – Она тебя знает меньше часа и уже целоваться лезет».

«Ну и с чего ты взял, что я что‑то имею против⁈»

«Я имею! Эта вертихвостка нам не подходит».

«А кто подходит? Головина?»

«И она не подходит».

«Тогда что я здесь вообще делаю⁈»

«А ты для чего сюда пришёл? Разврат творить?»

«Да ну тебя».

Я принялся осматривать вешалки, отыскивая своё пальто.

«Ты что, уходить собрался?» – забеспокоился Захребетник.

«Нет, ну что ты! Я сейчас вернусь в зал. Всю жизнь мечтал стать гвоздём вечеринки».

«Даже не вздумай. – Захребетник пристроил пальто, которое я начал было стаскивать с вешалки, обратно. – Оставайся, развлекайся, обзаводись полезными связями. Только барышень не трогай, не посоветовавшись со мной. А косых взглядов не опасайся, никто ничего не заметил. Если бы девчонка хотела, чтобы заметили, вопила бы во всю ивановскую… Возвращайся, слышишь!»

И он решительно зашагал обратно.

Захребетник как в воду глядел: никто из находящихся в зале инцидента то ли действительно не заметил, то ли из деликатности сделал вид, что ничего не было. Аделаида при виде меня сердито фыркала и отворачивалась, а больше никаких изменений не произошло.

– Пр‑р‑рекрасно время провели! – сказал покачивающийся Зубов, когда мы садились на извозчика.

Он попытался обернуться, чтобы отправить какой‑то барышне воздушный поцелуй, и едва не упал.

– Прекрасно, – согласился я, хватая Зубова за хлястик шинели.

Усевшись в пролётку, я сунул руку в карман пальто. И удивленно вытащил оттуда сложенный вчетверо листок бумаги, пахнущий духами.

'Михаил Дмитриевич, Вы негодяй! – сообщала записка. – Я Вас никогда не прощу! Но если всё же хотите попытаться вымолить моё прощение, вот адрес.