Обалдевший Колобок хлопал глазами так же, как Цаплин, Ловчинский и Софья Андреевна. А Корш повернулся ко мне.

– Ну а вас, господин Скуратов, руководство решило отметить особо. В связи с тем, что вы уже не впервые проявляете необыкновенное служебное рвение, да к тому же, едва успев осмотреться на новом месте, начинаете преуспевать, решено не томить вас в звании коллежского секретаря.

– Прошу прощения, ваше превосходительство, – поклонился я. – Но я пока ещё губернский секретарь.

– Вот именно, друг мой, – усмехнулся Корш, – вот именно! Я помню, в каком звании вы находитесь. Отчего и говорю: руководством принято решение вас не томить и присвоить чин титулярного советника сразу, минуя коллежского секретаря.

Наступила пауза. Потом мои коллеги заговорили все разом.

– Ого!

– Рад за вас, Миша!

– Совершенно справедливое решение, Михаил Дмитриевич, вы этого достойны!

– Теперь ты, выходит, в одном чине с нами? Когда обмывать будем?

И это всё помимо Захребетника, вопящего: «А я тебе говорил!» – у меня в голове.

– Поздравляю, господин Скуратов. – Корш протянул мне руку. – Приказ о вашем назначении уже в канцелярии. И не забудьте на радостях получить премию, она, полагаю, будет нелишней… Ну а теперь – за работу, господа!

Корш остался сидеть в нашем кабинете. Пока Громов и Тишкин выметались со своих мест, Софья Андреевна и Цаплин информировали нового начальника о текущих делах.

Ловчинский помчался на почту. Мы с Колобком – в сыскное.

– Заждался уже вас, – проворчал Щеглов. – Где так долго пропадаете?

– Да как вам сказать, Глеб Егорыч, – усмехнулся Колобок. – Час назад мы были заняты, потому как нас арестовывали и ругали на чём свет стоит. А полчаса назад мы тоже были заняты, но по другой причине. Нас, видите ли, премировали.

– Шутить изволите, Пётр Фаддеич? – Щеглов недоверчиво посмотрел на Колобка.

– Никак нет, истинную правду говорю. Некоторых так даже в звании повысили, – Колобок кивнул на меня. – Причём не до коллежского секретаря, а сразу до титулярного советника. Ну и ещё одна новость: начальников наших уволили.

– Это которого начальника? – не понял Щеглов. – У вас же их два?

– Так я и говорю: обоих уволили.

Щеглов присвистнул.

– Чудеса да и только… А кто ж теперь‑то начальником будет?

– А вот это, Глеб Егорыч, и впрямь чудо. Начальником у нас теперь его превосходительство Иван Карлович Корш.

Щеглов развёл руками.

– Слов нет! Поздравляю! Со всеми событиями сразу. Отмечать будете?

– Всенепременно. И вас тоже пригласим, не сомневайтесь.

– Буду иметь в виду, – кивнул Щеглов.

Разговаривали мы, шагая по коридорам сыскного отделения. Щеглов привёл нас к допросной комнате.

– Прошу, господа.

Он распахнул дверь.

Возле металлического стола сидел Кучков. Вся спесь с него слетела, как не было, выглядел господин предприниматель весьма помятым. То и дело пытался оглянуться на конвойного, стоящего за спиной.

Через несколько минут привели зевающего Николая Еремеева, курьера. Этот, напротив, казался посвежевшим и отдохнувшим. В тюремной камере он, как сообщил мне Щеглов, всё это время дрых сном праведника.

При виде Кучкова Еремеев помрачнел и объявил:

– Я молчать не стану, так и знай! Кабы хватило ума сообразить, что в этих ящиках на самом деле лежит, давно бы всю вашу шайку‑лейку с потрохами сдал! С простыми ворами я знакомство водил, не скрою. А к такому, что до Государевой Коллегии касательство имеет, сроду не приближался. И приближаться не намерен.

Во время допроса Еремеев действительно искренне старался нам помочь. Кучков, надеющийся на снисхождение, тоже. Но вытянуть удалось немногое.

По сути, всё, что мы узнали: некто, носящий маску оперного певца и любитель ямайского рома, о котором говорила горничная Лепёхина, – одно и то же лицо. Кучков тоже вспомнил, что во время личных встреч «певец» любил рисовать непонятные знаки и замысловатые картинки.

Когда мы уже заканчивали, в сыскное позвонил Ловчинский.

На почте по его приказу проверили регистрационные журналы. Посылки на имя Еремеева отправлялись из разных мест, как правило, городов, находящихся недалеко от Москвы: Мытищ, Люберец, Подольска. Отправителем посылок неизменно значился Леонид Витальевич Совинов.

Ловчинский дозвонился до почтового отделения в Мытищах, последняя посылка была отправлена оттуда. Служащий, принимавший посылку, вспомнил, что принёс её пожилой китаец, едва говорящий по‑русски. Адрес назначения и обратный адрес служащий списывал с бумажки, которая у китайца была с собой. На расспросы о знаменитом певце посланник только кивал и улыбался. Адресом отправителя была указана Большая Дмитровка.

Леонид Витальевич Совинов действительно проживал по указанному адресу, в этом Ловчинский убедился лично.

Без особого удивления он узнал у швейцара, что как минимум в половине случаев в дни, когда отправляли посылки, Совинов находился где угодно, только не вблизи Москвы. Певец был на гастролях в крупных российских городах, а то и за границей. Ну и, разумеется, никакого слуги‑китайца швейцар у Совинова отродясь не видел.

– Я сейчас еду в отдел, – закончил Ловчинский. – Буду звонить в Подольск, Люберцы и далее по списку, вдруг узнаю что‑то новое. Хотя, откровенно говоря, сомневаюсь.

– Мы тоже почти закончили, скоро назад поедем, – сказал я. – В отделе увидимся.

– Пусто? – спросил Колобок, когда я положил трубку.

– Увы, – вздохнул я.

– Ну, что поделать. Видать, хватит с нас на сегодня рождественских чудес, пора и честь знать… Да не горюй, Миша, – Колобок хлопнул меня по плечу. – Поймаем мы этого мерзавца! Сердцем чую: либо скоро на след нападём, либо сам он глупостей наделает да в западню влетит. Кольцо‑то вокруг него всё крепче сжимается… Меня чуйка ещё ни разу не подводила.

Попрощавшись с Щегловым, мы отправились назад в управление.

Спрыгнув с дрожек, увидели, как из дверей на широкое крыльцо выходит истопник Семёныч, выше головы нагруженный большими размалеванными листами плотной бумаги.

Листы норовили свернуться в трубку. Истопник их придерживал и бормотал сквозь зубы нечто мало похожее на рождественские псалмы.

– Семёныч! Это что ты такое тащишь? – окликнул кучер.

– Газеты, будь они неладны, – отозвался истопник.

– Да какие же это газеты?

– Да мне откуда знать? Я господских делов не ведаю. Меня позвал господин Круглов из пятого отдела и говорит: вот, Семёныч, собери да в печах пожги! А как я ему этакую дуру в печку засуну? Это надо на мелкие части рвать. Добро бы ещё одна или две, а их вона сколько! Проще уж на двор вытащить да в бочку запихнуть, где дворник мусор жгёт…

– Погоди, Семёныч. – Я присмотрелся. – Пётр Фаддеич, вы только полюбуйтесь! Это ведь стенгазеты. Вон и заголовок видно: «Даёшь усиление контроля за применением артефактов!»

– Они, окаянные, – подтвердил Семёныч. – Эти самые газеты и есть! В пятом отделе все коридоры ими были оклеены, я ещё утром, когда печи топил, видал. А нынче – мать честная! Все изодранные на полу валяются. Барышня у них там на четвёртом этаже есть – такая, собою видная, – так она эту газету ажно каблучками топтала. Чтоб ты, говорит, провалилась, проклятая! Сколько раз меня заголовки переписывать заставляли!

– Анна Никитична, – ухмыльнулся Колобок. – Темпераментная особа. Она в управлении недавно, видать, поэтому стенгазету на неё взвалили.

Мы вошли в здание. Перед тем как отправиться в свой кабинет, не отказали себе в удовольствии заглянуть на четвёртый и пятый этажи.

Там уборщицы подбирали с пола обрывки стенгазет и отмывали стены. По коридорам бегали счастливые сотрудники, перетаскивая обратно вещи и документы.

На четвёртом этаже посреди коридора беседовали сухопарый господин в пенсне, который пытался возражать Громову на общем собрании, и щёголь лет тридцати с напомаженными волосами и золотой цепочкой часов поверх мундира, пошитого из самого дорогого сукна.