– Да чтоб я знал, – пробормотал Зубов.

– Ну, кто это хотя бы?

– Да представления не имею! Какая‑то дама.

Я фыркнул.

– Вижу, что не кавалер. А имя у дамы есть?

– Наверняка. Но я его, хоть убей, не помню. Был бы пьян – может, вспомнил бы. А с трезвых‑то глаз… – Зубов озадаченно почесал в затылке.

Щенок у него в руках вдруг заёрзал. Я сообразил, что сейчас может произойти, раньше, чем Зубов. Схватил его за руки и вытянул их вперёд. Лужа, которая должна была оказаться у Зубова на мундире, вылилась на платформу.

– Чёрт знает что! – объявил Зубов. – Миша, забери его!

Он попытался всучить щенка мне.

– Бог с тобой, – открестился я. – Куда мне собаку? Меня целыми днями дома не бывает.

– А мне куда?

Зубов беспомощно смотрел на щенка. Тот, подумав, лизнул ему руку и одобрительно завилял хвостом.

– Носильщик, – напомнил я. – Уже вон где!

Пока мы общались с неопознанной дамой, носильщик успел уйти далеко, он уже подходил к багажному вагону. Мы бросились догонять.

– А это что? – изумленно спросил проводник багажного вагона, когда вслед за пушкой и парадным портретом Зубов как ни в чём не бывало всучил ему плетёнку с щенком.

– Как что? – возмутился Зубов. – Багаж!

– Но в квитанции собака не значится…

– Как это не значится? – Зубов заглянул в квитанцию. – Вот, видишь, русским языком сказано: парадный портрет в золочёной раме. Или ты, может, неграмотный?

– Грамотный, как же неграмотный, – обиделся проводник, крепкий румяный детина. – Вижу, про портрет написано. И что же?

– То, что на портрете я изображен с собачкой в руках! Стало быть, собачка – часть портрета. Что тут непонятного?

Проводник от изумления потерял дар речи. Зубов попытался было удалиться, но проводник оказался не лыком шит. Опередив нас буквально на мгновение, он заслонил выход из вагона своей могучей фигурой.

– Так не пойдёт, ваше благородие, – категорически объявил он. – Как там чего на портретах изображается, это мне неведомо, но ежели собачка у вас предмет от портрета отдельный, то и в квитанции она должна быть предмет отдельный. А то непорядок.

– Это что же мне теперь, обратно в кассу топать через всю платформу? – взъярился Зубов. – Да ты в своём ли уме? Тебе такое дело доверяют, бесценной породы собачку доставить в столицу, а ты нос воротишь⁈

– Погоди, Григорий, не кипятись, – остановил его я. Повернулся к проводнику. – Есть у тебя карандаш?

– Конечно. Как не быть. – Проводник протянул мне чернильный карандаш.

Я взял квитанцию и дописал внизу: «Собачка рыжая в корзине – 1 шт.».

«Дама сдавала багаж, – заржал Захребетник. – Картину, корзину, картонку и маленькую собачонку! Дама у нас, конечно, так себе – с усами, – зато остальное сходится».

– Теперь всё в порядке?

Я вернул карандаш проводнику. Вместе с полтиной, которую сунул ему в руки догадливый Зубов.

– Теперь другое дело, ваше благородие! – обрадовался проводник. – Не извольте сомневаться, доставим вашу животную в целости и сохранности.

Зубов похлопал его по плечу и наказал не жалеть для собачки овса, он на ближайшей станции проверит. Проводник пожелал Зубову счастливого пути, и мы пошли обратно.

Билет Зубов взял во второй класс. Для того чтобы вернуться к его вагону, нам предстояло вновь пройти вдоль всего состава.

Народу на платформе было по‑прежнему много. Люди обнимались, прощались, садились в вагоны и махали друг другу сквозь оконные стёкла.

Я почувствовал подступающую грусть.

Зубов уезжает. Дядя, едва мы успели встретиться, уехал. Даже не поговорили толком. Мария, не к ночи будь помянута, и та уехала! Вот уж по ком я скучать не буду, боже упаси, но сам факт? Все куда‑то едут. Даже щенок, так ловко подброшенный Зубову неизвестной дамой! А я остаюсь…

Мы миновали уже половину платформы, когда раздался дальний паровозный гудок.

– Проходящий из Орла, – солидно прокомментировал кто‑то. – Завсегда в этот час идёт, строго по графику!

Движение толпы как‑то само собой прекратилось. При такой заполненности платформы предосторожность вполне разумная. Кто‑нибудь неловко отскочит, пропуская тележку с багажом, толкнёт другого, а тот не дай бог оступится да свалится на рельсы, прямо под проходящий поезд.

Мы с Зубовым тоже остановились. Поезд приближался. Внимание людей, толпящихся на платформе, переключилось на него. И было на что посмотреть! Новенький, современный, разработанный по самым передовым технологиям локомотив работал без угля, на одном только малахириуме.

Привычной трубы у паровоза не было. А соответственно, не летела сажа, из‑за которой обычные паровозы окрашивали в чёрный цвет. Круглый котёл был зелёным, с малахитовыми разводами, фары обведены золотом. Излишки пара стравливались через позолоченные трубы по бокам от котла, а в центре сверкал герб: двуглавый дракон.

Паровоз дал ещё один гудок – теперь уже, из‑за близкого расстояния, такой громкий, что у меня зазвенело в ушах. Из труб повалил пар. Уже можно было разглядеть во всех подробностях и котёл, и герб, и фары! Я залюбовался.

– Красавец, – откликнулся на мои мысли Зубов. – Загляденье! И не дымит, не то что прежние.

Мы подождали, пока грохочущий состав пронесётся мимо.

Потом двинулись было дальше, когда позади вдруг раздался визгливый бабий крик.

– Ох, батюшки! Прямо на рельсу упал, болезный! Сейчас его паровоз переедет.

– Да как же переедет, дура, – осадил тётку мужской бас. – Паровоз только что мимо прошёл, теперь уж другого долго не будет.

Мы обернулись. На рельсах лежал человек.

– Пьяный, должно быть, – предположили в толпе.

– Эй, мил человек! Вставай. Чего разлёгся?

– Али, думаешь, в баню пришёл? Веника дожидаешься?

В толпе засмеялись. Человек не шевелился. Это мне не понравилось, я нахмурился.

– Гриша, ступай к своему вагону. Тебя там провожающие дожидаются.

– А ты?

– Тоже скоро приду.

Я спрыгнул с платформы на рельсы и подошёл к лежащему.

«Вот те раз», – прокомментировал Захребетник.

Голова человека оказалась странно вывернута. Люди, стоящие на платформе, не могли этого рассмотреть и пока ещё ничего не понимали.

«Виском о рельсы, – определил Захребетник. – Высота небольшая, но ему хватило, умер мгновенно. Не повезло. Что тут ещё скажешь».

Я присел над лежащим. Натянул на руки перчатки, с некоторых пор всегда носил их с собой.

– Что там с ним, Миша? – нетерпеливо окликнул Зубов. Он, разумеется, никуда не ушёл. – Пьян мертвецки?

– Угу. Мертвее некуда.

Я перевернул упавшего на спину. Голова его запрокинулась, глаза были открыты. Он смотрел в небо остановившимся взглядом.

На платформе наступила тишина, а потом завизжала женщина. Крик тут же подхватила ещё одна.

– Тихо! – прикрикнул я. – Григорий, будь добр, отправь кого‑нибудь за полицией. Ну, или кто тут у них за порядком следит. Не лежать же ему на рельсах.

«Погоди с полицией, – вмешался Захребетник. – Что‑то не нравится он мне».

«Знаешь, если бы ты признался, что тебе нравятся трупы, я бы насторожился…»

«Да погоди, говорю! Неужели ты не чуешь?»

«Что?»

«То, что от него магией разит за версту!»

Захребетник перехватил управление и нацепил на нос регента. Мир вокруг окрасился в серые тона, зато грудь покойника в буквальном смысле слова озарило сияние.

– Ого! – вырвалось у меня.

Захребетник был прав. Магией от незнакомца действительно разило. Я расстегнул его сюртук. Отметил про себя, что одежда куплена в магазине готового платья, однако сукно неплохое, а из кармана для часов свисает серебряная цепочка. Покойник не роскошествовал, но и не нищенствовал. Такие обычно путешествуют в третьем классе.

Я полез во внутренний карман сюртука. Извлёк бумажник и паспорт. Портсигар. По виду серебряный, но слишком лёгкий, скорее всего, крашеное олово. И всё. Других вещей в карманах не было, а среди тех, что я извлёк, не оказалось ни одной магической. Однако покойник упорно продолжал светиться.