— Петербург? — переспросил фюрер, поднимая голову. — Киев? — Он встал, подошел к карте, вглядываясь в синие стрелы, которые еще оставались на севере и юге. — Да. Петербург. Колыбель большевизма. Если мы возьмем этот город, если сотрем его с лица земли… это будет удар, от которого они не оправятся.

— А Киев? — спросил Кейтель. — Киев — ключ к Украине, к Донбассу. А Одесса и Крым? А Кавказ? Ведь это путь к бакинским нефтепромыслам…

— Киев — потом, — отрезал Гитлер. — Сначала Петербург. Мы должны взять старую имперскую столицу русских любой ценой. Бросить туда все резервы. Все, что у нас есть. Пока Жуков занят на западе, мы ударим на севере. И когда русские побегут к Петербургу, мы ударим на юге. Они не смогут везде успевать. Даже Жуков не сможет.

Он повернулся к Кейтелю:

— Готовьте приказ. Решающее наступление на Петербург следует начать в кратчайшие сроки. Бросить туда лучшие сухопутные дивизии. Лучшие воздушные армии. Лучшие корабли кригсмарине. И пусть фельдмаршал Лееб знает, что если он провалится, как Рундштедт и фон Бок, если его генералы побегут, как Гудериан и Гот, он ответит мне головой.

— Слушаюсь, мой фюрер.

Кейтель вышел. Гитлер остался у карты, глядя на красные стрелы, которые вонзались в его оборону под Минском. Он еще не знал, что никакой немецкой обороны под Минском больше не существует.

Минск, Дом правительства. 15 августа 1941 года.

Машина остановилась у подъезда здания, где еще виднелись следы недавних боев — выщербленные пулями ступени, мешки с песком у дверей, зенитная установка на крыше. Я вышел, огляделся.

Город дымился от непотушенных пожаров, но жил. Люди выходили из подвалов, разбирали завалы, расчищали улицы, освобождая их для прохода наших войск, которые шли на запад для того, чтобы продолжить освобождение советской земли.

Миронов встретил меня у входа. Полковник выглядел старше своих лет. Он был совершенно седой, осунувшийся, с глубокими морщинами на лице. Вот только глаза казались совсем молодыми.

— Товарищ командующий Западным фронтом, — начал он, взяв под козырек своей потрепанной фуражки. — Гарнизон города Минска, вместе с подпольщиками поставленную задачу выполнил. Город был удержан до подхода основных сил.

— Спасибо, товарищ полковник, — ответил я, пожимая ему руку. — Спасибо всем. Людям вашим спасибо. Они сделали невозможное.

— Служим Советскому Союзу, — откликнулся Миронов.

— Вот за эту службу и благодарю, — кивнул я. — Покажите Иван Владимирович, где нам штаб разместить.

— Вот сюда, пожалуйста!

Мы поднялись на второй этаж, в бывший кабинет первого секретаря ЦК Компартии Белоруссии. Стены были в пробоинах, окна зашиты фанерой, на полу — осколки, но мебель уцелела, разве что стекла в шкафах вылетели.

— Здесь работал товарищ Пономаренко, — сказал Миронов. — До войны. Потом немцы здесь штаб держали, но недолго. Теперь в вашем распоряжении.

— Кстати, где первый секретарь?

— Пантелеймон Кондратьевич в Москве, на лечении. Ранили еще при первой попытке захватить белорусскую столицу.

Я кивнул и подошел к окну. С площади убирали разбитые немецкие машины, красноармейцы тащили ящики со снарядами, видимо, для зенитки на крыше. Правильно, немецкие авианалеты пока возможны.

— Сироткин, — позвал я. — Давай сюда весь штаб, будем обустраиваться.

— Есть.

Адъютант выскочил. Я снова повернулся к Миронову:

— Потери большие, Иван Владимирович?

— Три тысячи убитыми, — ответил он. — Более четырех тысяч ранеными.

Я кивнул. Три тысячи не много по меркам этой войны, но и не мало для гарнизона и боевых групп подполья. Хорошо хоть гражданское население в основном эвакуировали, вместе с большинством предприятий.

— Погибших похороним с воинскими почестями, — сказал я. — И никого не забудем.

— Да, поставим памятник и золотом каждое имя.

Мы помолчали в память о погибших, потом я сказал:

— А пока продолжаем. Город нужно очистить от мин, наладить связь, восстановить порядок. И готовиться к дальнейшему наступлению. Немцы отходят, но пока не драпают. Остановятся — придется выбивать снова.

— Есть, товарищ командующий.

Миронов вышел. Я остался у окна, глядя на город, который мы отбили. Война еще не кончилась. Гитлер сейчас, наверняка, принимает решение о том, как ему ее продолжать. Через час подъехал Маландин. Начштаба осмотрел разгромленный кабинет, одобрительно хмыкнул:

— Лучше, чем в палатке в лесу.

— Да, но работы нам теперь прибавится, — ответил я.

Я положил на стол свернутую в рулон карту, развернул ее.

— Что по фронту? — спросил я у генерал-лейтенанта.

— Филатов закрепился на западных окраинах. Фекленко выводит танки на дозаправку. Лукин преследует Гёпнера, тот отходит к Лиде. Коробков сковывает Клейста на Березине. Голубев и Кузнецов бьют по его тылам. Копец осуществляет прикрытие с воздуха.

— Хорошо. — Я провел пальцем по карте. — Завтра продолжаем. Филатов прикажите наступать на Барановичи. Лукину — на Лиду. Пусть перережет железную дорогу. Коробкову — давить Клейста, не дать ему уйти на юг. Голубеву и Кузнецову, вместе с партизанами — выходить к Бресту.

— Уже? — переспросил Маландин.

— Уже. Надо показать немцам, что мы идем, не останавливаясь, что бежать им придется далеко. Очень далеко.

В дверь постучали. Вошел начальник особого оперативного отдела. По лицу его было видно, что произошло нечто чрезвычайное. Наверняка, связанное со шпионской возней вокруг меня. Лишь бы с семьей все было в порядке.

— Товарищ командующий, — сказал он, покосившись на начальника штаба, который в задумчивости постукивал по карте тупым кончиком карандаша. — Разрешите?

— Заходите, товарищ майор государственной безопасности, — нарочито официально произнес я и поманил его в дальний угол. — Вижу, что пришли с вестями.

— Да, Георгий Константинович, — не стал отрицать он. — Только что на передовой КПП вышел Лазорович.

— Вышел? — переспросил я. — Каким образом?

Грибник оглянулся на Маландина, но тот был целиком погружен в работу над планом.

— По его словам, ночью, когда его вели немцы, он сумел отбиться. Воспользовался тем, что конвоиры отвлеклись на перестрелку с нашими разведчиками. Убил одного, ранил другого и скрылся в лесу. И вот вышел к своим.

— Вы ему верите? — спросил я прямо.

Грибник помолчал. Потом ответил:

— Не знаю, Георгий Константинович. Слишком гладко врет. Слишком правильно. Сержант Петров подтверждает, что Лазоровича увели немцы. Подтверждает, что была перестрелка, но что было потом — не видел. Он был без сознания.

— Пакет?

— При нем. Не вскрывали. Ждем вашего распоряжения.

— Где он сейчас?

— В особом отделе. Ждет допроса.

— Допросите, но аккуратно. Если он наш, пусть видит, что мы ему доверяем. Если не наш… — я помолчал. — Если не наш, пусть и в этом случае думает, что ему верят.

— Вас понял, товарищ командующий.

Грибник повернулся, чтобы уйти, но я остановил его:

— И вот еще что. Семья моя в Москве. Проверьте, все ли там в порядке.

— Уже проверял, — ответил Грибник. — Все хорошо. Охрана усилена. Дополнительные посты выставлены. За квартирой наблюдают круглосуточно.

Я кивнул. Это было главное. Кто бы там что ни задумал, они не должны добраться до моих.

— Спасибо, товарищ майор государственной безопасности. Жду ваших сообщений.

Он приложил руку к козырьку фуражки, развернулся и вышел. Начштаба поднял голову от карты:

— Что-нибудь серьезное, Георгий Константинович?

— Пока не знаю, — ответил я, — но скоро буду знать.

Я вернулся к столу, взглянул на карту, на которую начштаба успел нанести свежие данные. Немцы отходили, но они, наверняка, оставили в нашем тылу, в освобожденном Минске, своих агентов. Так что произойти могло все, что угодно.

— Герман Капитонович, соберите совещание всех командующих, как только будет готов план наступления, — приказал я.