— Не сейчас, Фырк.

— Да ладно тебе, расслабься. Может, это просто какая-нибудь проверка? Инспекция из министерства? Комиссия по качеству медицинской помощи? Мало ли…

Он замолчал. Потом добавил, уже серьёзнее:

— Хотя… помнишь, я тебе говорил про Орлова? Про то, что его исцеление было… ненормальным?

— Помню. Я тебе говорил тоже самое.

— Так вот. Такие вещи не остаются незамеченными. Возможно. Кто-то пришёл за ответами. И я очень сомневался, что ему понравится то, что он найдёт.

Палата Сергея Петровича была в конце реанимационного отделения — номер восемь, угловая, с окном во внутренний двор. Я прошёл мимо поста медсестры, кивнул дежурной — молоденькой девушке, которая смотрела на меня с выражением «слава богу, хоть кто-то из лекарей пришёл» — и направился к нужной двери.

Дверь была приоткрыта. Изнутри доносились голоса — несколько голосов. Причем очень знакомых.

Я остановился на пороге.

И замер.

Сергей Петрович Орлов сидел на кровати.

Спина прямая, плечи расправлены, руки спокойно лежат на коленях. Лицо — румяное, живое, с блеском в глазах. Тот самый блеск, который бывает только у здоровых людей, полных сил и энергии.

Он выглядел так, будто никогда не болел. Ему стало еще лучше. Будто не было ни паразита, ни операции, ни полиорганной недостаточности, ни дней на грани жизни и смерти. Будто он только что вернулся из отпуска — загорелый, отдохнувший, помолодевший лет на десять.

Рядом с кроватью стояла Вероника. Её лицо было бледным, в глазах читались тревога и непонимание. Она смотрела то на отца, то на двух мужчин, стоявших напротив, и было видно, что она не понимает, что происходит, и это её пугает.

А напротив них — две фигуры.

Я знал их обоих.

Магистр Игнатий Серебряный и Леонид Шпак.

— Двуногий, — голос Фырка был напряжённым, — а вот это уже серьёзно. Очень серьёзно.

Менталисты стояли спиной ко мне.

— О! — Сергей Петрович заметил меня первым. Его лицо расплылось в широкой, радостной улыбке. — Илья Григорьевич! Наконец-то! Вот и мой лекарь пожаловал!

Он повернулся к визитёрам, всё ещё улыбаясь.

— Вот, господа, познакомьтесь! Илья Григорьевич Разумовский, тот самый молодой гений, который вытащил меня с того света! Скажите им, Илья Григорьевич, скажите! Что я здоров как бык! Что меня пора выписывать домой, а не устраивать тут допросы посреди дня!

Серебряный медленно повернулся ко мне.

Его взгляд скользнул по моему лицу, по моей фигуре, по моим рукам. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не от страха — от чего-то другого. От ощущения, что меня сканируют. Препарируют взглядом, как образец под микроскопом.

— Здравствуй, Илья, — сказал Серебряный. Его голос был ровным, бесстрастным, лишённым каких-либо эмоций. — Мы как раз тебя ждали.

Шпак рядом с ним усмехнулся шире — той самой усмешкой, которую я помнил по нашей последней встрече. Усмешкой человека, который держит все карты и знает, что ты это знаешь.

— Нам нужно поговорить, — продолжил Серебряный, и его ледяные глаза впились в меня, как два острых клинка. — О твоём пациенте.

Серебряный встал у окна, и зимний свет, пробивавшийся сквозь жалюзи, рисовал на его лице полосы света и тени, отчего он напоминал персонажа нуарного фильма. Шпак расположился у двери, привалившись плечом к косяку с видом человека, который точно знает, что выход из комнаты контролирует именно он.

А посередине этой мизансцены, на больничной койке, сидел Сергей Петрович Орлов и улыбался.

Улыбался так, будто мы все собрались на его именины, а не на то, что с каждой секундой всё больше напоминало допрос.

— Илья Григорьевич! — он снова обратился ко мне, и в его голосе звучала такая искренняя радость, что у меня заныли зубы. — Вот, объясните этим господам из столицы, что я совершенно здоров! Они тут какую-то ерунду несут про аномалии, про обследования… Я же говорю — чудо произошло! Ваша терапия, ваше лечение! Вы гений, Илья Григорьевич!

Вероника стояла рядом с кроватью отца, и её рука лежала на его плече. Защитный жест. Она смотрела на менталистов с тем выражением, с каким волчица смотрит на охотников, подобравшихся слишком близко к её логову.

— Папа прав, — сказала она, и её голос звучал твёрдо, хотя я видел, как побелели костяшки её пальцев. — Это хорошие новости. Почему вы ведёте себя так, будто случилось что-то плохое?

Серебряный медленно повернулся от окна. Его ледяные глаза скользнули по Веронике — без враждебности, но и без тепла, как луч сканера скользит по штрих-коду.

— Потому что, милая девушка, — произнёс он своим бесстрастным голосом, — хорошие новости в медицине обычно не нарушают фундаментальные законы биологии. А то, что мы наблюдаем в вашем отце, нарушает их самым вопиющим образом.

Я воспользовался паузой в разговоре, чтобы незаметно активировать Сонар. Привычное ощущение — будто в глазах лопается мыльный пузырь, и мир на мгновение становится прозрачным, обнажая свою изнанку.

Органы Сергея Петровича светились. Не просто работали нормально — они сияли здоровьем, как у двадцатилетнего спортсмена после отпуска в санатории. Печень, которая ещё три дня назад была похожа на изъеденную молью тряпку, теперь выглядела так, будто её только что достали из упаковки. Почки функционировали идеально. Сердце билось ровно и мощно.

Это было невозможно. Это было так же невозможно, как вырастить новую руку за ночь или воскресить мёртвого щелчком пальцев.

— Двуногий, — голос Фырка в моей голове был напряжённым, лишённым обычного ехидства. — Я это уже говорил, но скажу ещё раз. Пусто. Слишком гладко. Как будто кто-то покрасил гнилой забор свежей краской. Снаружи — красота, а ткни пальцем — труха посыплется.

Я отключил Сонар и посмотрел на Серебряного. Тот едва заметно кивнул, будто прочитал мои мысли. Впрочем, с менталистами никогда нельзя быть уверенным, что они этого не делают.

— Вероника, — я постарался, чтобы мой голос звучал мягко, но то, что я собирался сказать, мягким не было. — Я не назначал твоему отцу терапию, способную вырастить новую печень за ночь. Такой терапии не существует. Ни в этом мире, ни в каком другом.

Она вздрогнула, будто я её ударил.

— Но… но ты же сам видишь! Он здоров! Анализы…

Она и сама понимала, что такого не бывает, но сейчас защищала отца.

— Анализы показывают то, что им велено показывать, — перебил её Шпак, отлепляясь от дверного косяка и делая несколько шагов в сторону кровати. Его тёмные глаза блестели нехорошим весельем. — Твой папочка сейчас — ходячая витрина. Выставочный образец. Всё красиво, всё блестит, а внутри…

— Леонид, — голос Серебряного прозвучал негромко, но Шпак осёкся на полуслове. — Не нагнетай.

— А что, нужно сюсюкать? — Шпак развёл руками, но тон его стал чуть менее издевательским. — Ладно, объясню по-научному. То, что мы видим — это не исцеление. Это энергетический кредит. Причём под такие проценты, что любой ростовщик удавился бы от зависти.

Сергей Петрович продолжал улыбаться. Эта улыбка начинала меня пугать — она была слишком постоянной, слишком неизменной, как нарисованная на маске.

— Молодой человек, — обратился он к Шпаку тоном снисходительного дядюшки, — я не очень понимаю, о чём вы говорите, но уверяю вас — я чувствую себя прекрасно! Может, чаю? У медсестёр наверняка есть чайник, я могу попросить…

Он начал подниматься с кровати, и это движение — лёгкое, пружинистое, совершенно не свойственное человеку, который три дня назад был при смерти — окончательно убедило меня, что дело плохо.

— Чтобы восстановить ткани с такой скоростью, — продолжил Шпак, проигнорировав предложение о чае, — организм должен откуда-то брать ресурсы. Энергию, материю, жизненную силу — называй как хочешь. Закон сохранения, будь он неладен, работает даже в магии. Если где-то прибыло…

— … значит, где-то убыло, — закончил я за него.

Шпак щёлкнул пальцами и указал на меня, как фокусник на ассистента, угадавшего трюк.