— Оно заставляет их резонировать, — прошептал Семён. — Оно передаёт вибрацию на нервы, и они…

— Посылают хаотичные импульсы, — закончил Разумовский. — Именно. Как я и говорил, опухоль работает как передатчик. Она принимает звуковую волну и конвертирует её в электрический сигнал, который бьёт по всему сплетению.

— Ля первой октавы, — Зиновьева сверилась с показаниями анализатора частот, который она запустила параллельно. — Четыреста сорок герц. Стандартная настройка для скрипки. Резонансная частота опухоли совпадает с частотой, на которой играет её инструмент.

— Конечно совпадает, — Разумовский кивнул. — Она скрипачка. Играет по несколько часов в день. Каждый день. Годами. Её организм буквально пропитан этой частотой. И опухоль, которая росла внутри неё, адаптировалась. Настроилась на ту же волну, как радиоприёмник настраивается на станцию.

Он выключил музыку.

Точка на экране перестала пульсировать. Замерла, слившись с окружающими тканями. Стала почти невидимой — просто ещё одна тень среди теней.

— Вот почему МРТ ничего не показывало, — сказал Разумовский. — В покое опухоль практически неотличима от нервной ткани. Она проявляет себя только под воздействием триггера. Только когда слышит свою ноту.

Тарасов выпрямился. Его лицо было мрачным, сосредоточенным. Охотничий азарт в глазах сменился чем-то другим. Тревогой? Страхом?

— Я вижу проблему, — сказал он медленно, тщательно подбирая слова. — Большую проблему.

— Говори.

— Она вросла в сплетение. Вы видели? Она буквально сидит на нервном стволе, как клещ на собаке. Это не инкапсулированная опухоль, которую можно вылущить из капсулы. Это… — он поискал слова, — это как пытаться снять паутину с паука, не потревожив паука.

Семён посмотрел на экран, где всё ещё застыло последнее изображение. Тёмная полоса нервного ствола, и на ней — едва заметная точка. Такая маленькая. Такая безобидная на вид. И такая смертельно опасная.

— Там клубок нервов, — продолжал Тарасов. — Плечевое сплетение — это сотни волокон, отвечающих за чувствительность и движение всей руки. Каждое волокно — как провод в электрощитке. Перережь не тот — и обесточишь целый дом.

— Я знаю анатомию, Глеб.

— Тогда вы понимаете, что это не вырезать. Не обычным способом. Одно неверное движение скальпелем — и она никогда больше не поднимет левую руку. Не говоря уже о том, чтобы играть на скрипке.

— Я знаю.

— Это операция уровня бога. Не человека. Нужна микрохирургия такой точности, какой я не видел никогда. Никогда, понимаете?

— Я понимаю.

— Тогда что вы предлагаете?

Разумовский посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. На мгновение Семёну показалось, что он видит в этих глазах что-то странное. Не страх, не сомнение. Что-то похожее на… предвкушение?

— Предлагаю попробовать, — сказал Разумовский спокойно. — Найти необычный способ для необычной проблемы.

Семён стоял у стены и чувствовал, как холодок пробегает по спине.

Загадка была разгадана. Они нашли врага. Увидели его, измерили, поняли, как он работает.

Но победить его… победить его казалось невозможным.

И всё же в голосе Разумовского не было ни капли сомнения.

Ситуационный центр гудел от напряжения.

Я стоял у интерактивной доски, на которой светилась увеличенная картинка с УЗИ: маленькая точка, прилепившаяся к нервному стволу, как паразит к хозяину. Рядом я вывел схему плечевого сплетения из анатомического атласа, подписав основные структуры.

Корешки. Стволы. Пучки. Ветви. Целая вселенная нервных волокон в пространстве размером с кулак.

И где-то там, в самом центре этой вселенной — враг.

Команда расселась вокруг стола. Все были здесь.

Зиновьева заняла своё обычное место справа от меня. Её лицо было бледным, но глаза горели тем особенным светом, который появляется у учёных, столкнувшихся с чем-то невероятным. Она держала в руках планшет и то и дело что-то в нём отмечала — наверняка уже составляла список вопросов и гипотез.

Тарасов сидел напротив, откинувшись в кресле и скрестив руки на груди. Его лицо было мрачным, как туча перед грозой. Он явно переваривал увиденное на УЗИ и ему это не нравилось. Не нравилось, что его картина мира дала трещину. Не нравилось, что придётся признать невозможное возможным.

Семён устроился рядом с Тарасовым, но чуть в стороне, как будто не решаясь занять место в первом ряду. Его глаза были широко раскрыты, губы слегка приоткрыты — выражение человека, который пытается усвоить слишком много информации за слишком короткое время.

Коровин занял своё привычное место в углу, у кофемашины. Старик выглядел задумчивым, его морщинистое лицо было непроницаемым. Он видел многое за свою долгую жизнь в медицине. Возможно, даже кое-что похожее на нынешний случай.

Ордынская забилась в самый дальний угол, как всегда пытаясь быть незаметной. Но я заметил, что она не сводит глаз с экрана, на котором застыло изображение опухоли. В её взгляде было что-то странное. Не страх, не отвращение. Что-то похожее на… узнавание?

И Артём Воронов. Мой старый друг, лучший анестезиолог больницы, которого я с боем выцарапал у Кобрук. Он сидел чуть в стороне от остальных, молча наблюдая за происходящим. Его присутствие здесь означало только одно: я уже принял решение. Осталось убедить остальных. И заставить их подчиниться.

— Итак, — начал я, когда все расселись, — подведём итоги. Мы знаем, что это. Гломусная опухоль или невринома, точный гистологический диагноз получим после удаления и гистологического исследования. Мы знаем, где она находится — в области нижнего ствола плечевого сплетения, прямо на нервном стволе. Мы знаем, как она работает — резонирует на частоте четыреста сорок герц, посылая хаотичные импульсы по окружающим нервам.

Я обвёл их взглядом.

— Вопрос: как её убрать?

Зиновьева немедленно подняла руку — рефлекс отличницы, въевшийся с университетских времён.

— Лучевая терапия. Стереотаксическое облучение. Современные линейные ускорители позволяют с точностью до миллиметра направить пучок излучения на опухоль, минимизируя повреждение окружающих тканей. Кибернож, гамма-нож, протонная терапия — вариантов много.

— Минимизируя, — повторил я. — Не исключая. Минимизируя.

— Да, но…

— Александра, опухоль размером с рисовое зерно, окружённая сотнями нервных волокон. Эти волокна находятся буквально в миллиметрах от неё. Некоторые — в долях миллиметра. Даже самый точный луч, даже самый современный аппарат не может гарантировать, что не заденет соседние структуры. А лучевое повреждение нервов необратимо.

— Но риск операции ещё выше! — возразила она. — При хирургическом вмешательстве…

— При хирургическом вмешательстве я контролирую каждое движение скальпеля. Я вижу, что режу. Я могу остановиться, если что-то пойдёт не так. Луч — это выстрел вслепую. Один раз нажал кнопку — и дальше уже ничего не изменишь.

Зиновьева нахмурилась, но замолчала. Она понимала логику. Не соглашалась с ней, но понимала.

— Химическая абляция, — предложила она после паузы. — Введение склерозирующего агента непосредственно в опухоль через пункционную иглу. Этанол, например. Или фенол. Это уничтожит опухолевые клетки изнутри, без необходимости широкого хирургического доступа.

— И что произойдёт с агентом после того, как он уничтожит опухоль?

— Он… — она запнулась.

— Он распространится на окружающие ткани. На нервы, которые находятся в миллиметрах от опухоли. Этанол не умеет различать, где опухоль, а где здоровая ткань. Он сожжёт всё, до чего дотянется.

— Но в литературе описаны успешные случаи…

— Успешные случаи абляции опухолей, которые находились в изолированном пространстве. Не внутри нервного сплетения. Не на самом стволе нерва.

Я повернулся к доске и обвёл опухоль красным маркером.

— Любая химия или радиация сожжёт нервы рядом. Рука повиснет плетью. Она никогда больше не сможет играть. И вряд ли сможет нормально пользоваться рукой вообще. Это не лечение. Это просто другой вид калечения.