Вывод:

Товарищ Нарком, мы стоим на пороге войны, где победу определит не количество дивизий по спискам, а их реальная оснащенность, управляемость и выучка. Предлагаемые меры — не фантазии, а жесткий, прагматичный расчет, основанный на горьком опыте советско-финской войны и ясном понимании немецкой тактики. Они требуют не фантастических ресурсов, а концентрации усилий, жесткой дисциплины исполнения и перераспределения уже имеющихся мощностей.

Промедление в принятии этих решений будет оплачено кровью наших бойцов и командиров в первых же сражениях будущей войны.

Комкор ___________ (Жуков)

Приложение: Примерные расчеты по экономии материалов и требуемым производственным мощностям.'

Я отложил перо. Даже пальцы заболели от писанины. На столе валялось несколько исчерканных черновиков. Я знал, что этот документ — мина. Причем не только под ретроградов в наших ведомствах, но и по мои собственные лихие замыслы осени 1939 года.

В нем критика устоявшихся порядков, покушение на авторитеты тех, кто засел в КБ и наркоматах, требование немыслимых затрат и усилий в условиях мирного времени, но другого выхода нет.

Позвонил дежурному по Генштабу, просил прислать делегата связи для доставки важного документа наркому обороны, копию — товарищу наркомвнуделу лично в руки. Осталось передать делегату составленную докладную записку и завалиться спать.

Упаковка чемоданов утром прошла в деловитой, хотя и не слишком веселой суете. Не было ни праздничных разговоров, ни шуток. Александра Диевна молча складывала вещи, ее лицо было жестким, будто вырубленным изо льда.

Девочки, Эра и Элла, понимая, что происходит что-то важное, не бегали, а тихо сидели на чемоданах, наблюдая за взрослыми. В воздухе висело не новогоднее настроение, а ощущение срочной эвакуации или отбытия на фронт, которого еще, слава богу, нет.

Я проверил содержимое своего командирского планшета. Та-ак… блокноты, карандаши, список с номерами телефонов. Мысли были уже там, в Киеве, в штабе округа. Эта поездка не была просто назначением — это была мобилизация. Без объявления войны.

Трофимов, мой верный ординарец и водитель, явился ровно в семь, как и было приказано. Его лицо, обветренное и привыкшее ко всему, выражало только готовность. Он молча забрал чемоданы, отнес их вниз, к уже ждавшей «эмке».

— Поехали, — сказал я, и мы вышли из квартиры.

Александра Диевна взяла девочек за руки. Мы спустились по лестнице, оставив за дверью запах елки и съеденных мандаринов — ароматы так толком и не наступившего праздника.

Машина мчалась по пустынным, заснеженным улицам Москвы. Первое января. Город спал, отходя от ночных гуляний. Наш «М-1» с полным багажником казался инородным телом в этой послепраздничной тишине.

На Киевском вокзале тишины не было. Несмотря на праздник, он гудел, как улей. Здесь кипела своя, суровая жизнь. Военные с чемоданами, гражданские с узлами, грузчики с ящиками — все смешалось в общем потоке людей.

Трофимов, ловко лавируя с чемоданами, пробился к служебному входу. Мы шли за ним. На нас оглядывались. Шинель с ромбами комкора выделялась даже в этой толпе. Я чувствовал на себе взгляды — уважительные, любопытные, настороженные.

У перрона уже стоял наш поезд, скромный штабной вагон, как и обещал Берия, был прицеплен к скорому «Киев-Москва». Проводник, старый служака с медалью «ХХ лет РККА», щелкнул каблуками.

— Товарищ комкор, ваш купе готов. Разрешите проводить.

Александра Диевна с девочками прошла внутрь. Я остался на перроне с Трофимовым, чтобы дать последние указания.

— Машину сдай в гараж НКО по приемному акту. Сам жди в Москве, в казарме при штабе округа. Получишь вызов — выезжай немедленно. И сам понимаешь, никаких разговоров о наших делах.

— Есть, товарищ комкор, — откозырял ординарец.

Раздался предпоследний звонок. Я пожал ему руку и шагнул в вагон. Купе было тесным, пропахшим дымом и старым сукном. Александра Диевна уже устроила девочек на верхних полках. Они смотрели на меня большими глазами.

— Папа, а надолго мы едем в Киев? — спросила Элла.

— Надолго, — ответил я честно. — Там наш новый дом.

Поезд дернулся и плавно тронулся с места. Москва поплыла за окном, пересекающиеся пути сортировки, задворки вокзала, заснеженные пустыри, затем первые дачные поселки. Я вышел из купе, чтобы покурить, покуда Шура раскладывала вещи.

Я думал не о новом доме. Я думал о том, что оставляю позади. Халхин-Гол, леса под Выборгом, кремлевские кабинеты. Интриги Маленкова, неизвестно как раскручиваемое дело «Егорова», Зворыкина, который тоже пока был неведомо где.

Я ехал в мирный счастливый советский город, столицу одной из самых важных республик СССР, на передовой край будущей войны. Туда, где мне предстояло за полтора года подготовить армию к удару, который должен ее уничтожить.

Это была не командировка. Это было назначение на передовую линии эпохи. Сейчас, пока поезд мерно стучал колесами, унося нас на юго-запад, начинался самый важный и самый трудный этап моего жизненного пути.

Я должен был обмануть историю. И для этого у меня было только восемнадцать месяцев, горы проблем и железная воля, которая гнулась, но не ломалась под тяжестью ответственности.

Задумавшись, я не сразу обратил внимания на человека, который шел по коридору штабного вагона. Даже того, что он одет в гражданское, не заметил. Вообще-то нечего было делать здесь гражданскому — вагон был прицеплен в составе первым.

— Эй, товарищ! — окликнул я его, когда он прошел мимо.

Он медленно, как бы нехотя обернулся. Вот уж не ожидал, подумал я, глядя как он тянется к карману.

— Что вы здесь делаете? — спросил я.

Он усмехнулся. И помедлив, все-таки сунул руку в карман твидового костюма. Думал, наверное, что испугаюсь, заору «Охрана», начну хвататься за пистолет. А может, ни о чем таком и не помышлял, просто полез за папиросами. Оружия у него в кармане явно не было.

— Как и вы, товарищ комкор, еду в Киев, — ответил Суслов и впрямь вынимая коробку «Казбека».

— Почему — в штатском?

— Служба.

Ну служба, так служба. Я докурил папиросу. Выбросил окурок в урну и вернулся в купе. Майор государственной безопасности — если он все еще носил это звание — Суслов пропустил меня, провожая насмешливым взглядом.

Зачем он едет в Киев, да еще одновременно со мною? Охраняет или шпионит? Впрочем, одно другому не мешает. Вопрос только в том, кто его послал — сам Берия или кто-то из его ведомства, кто представляет интересы других вождей?

Я вернулся в купе, оставив позади Суслова, наблюдающего за мною. Дверь закрылась, отсекая его взгляд, но не само ощущение. Ощущение, что за мной не просто присматривают — за мной следят. И не просто так.

Александра Диевна встревоженно посмотрела на меня.

— С кем ты там разговаривал?

— Со старым знакомым, — буркнул я, снимая китель и вешая его на крючок. — Из особого отдела. Едет по делам.

«По делам». Отличная, всеобъемлющая формулировка. Под нее подходило все, от сопровождения важного лица до его ареста в пункте назначения. Я прилег на нижнюю полку, закрыв глаза, но не для того чтобы поспать. Чтобы подумать.

Суслов. Майор ГБ, а возможно, уже и старший майор. Мы встречались в прошлом году на Халхин-Голе. Он пытался ставить мне палки в колеса. Разумеется — не из-за личной антипатии, а исключительно — по долгу службы.

Следует отдать ему должное, он не лез в дела, которые его не касались. Да, ему не по нутру была моя операция с капитаном Танаки. Настолько, что он даже попытался от меня скрыть информацию о дяде японца, генерал-майоре Катаяме.

Потом Суслов устраивал в вверенных мне частях инспекцию. Сделал вид, что доволен ее результатами, а там, кто знает, к каким выводам он пришел и что на самом деле доложил тем, кто направил его.