Семён молчал, переваривая услышанное. На его лице отражалась сложная работа мысли — недоумение сменялось пониманием, понимание — отвращением.

— Какой мерзкий тип, — сказал он наконец. — Использовать больных людей как инструмент для семейных разборок. Превращать чужие жизни в патроны для своей личной войны. Это же просто…

— Это болезнь, — сказал я тихо, почти про себя.

— Что?

— Ничего. Забудь, — я тряхнул головой, отгоняя мысли, которыми пока не был готов делиться. — Главное ты понял. Грач — не твоя проблема. Больше не твоя. Финансовый вопрос закрыт, обвинение рассыпалось, и ты можешь спокойно работать дальше. Кстати, о работе — у Настасьи Андреевны впереди долгое восстановление, и кто-то должен следить за её назначениями, корректировать дозы тироксина, контролировать биохимию…

— Я, — сказал Семён, выпрямляясь. — Я за неё отвечаю. Я её прооперировал — значит, я за неё и в ответе.

— Вот это правильный подход. Иди, работай.

Он направился к двери, но у самого порога остановился и обернулся.

— Спасибо, Илья.

Просто, без пафоса, без красивых слов и торжественных интонаций. Именно поэтому это прозвучало так искренне.

Я кивнул. Он вышел.

— Хороший щенок, — прокомментировал Фырк, когда дверь закрылась. — Растёт на глазах. Глядишь, через пару лет из него выйдет приличный лекарь.

— Выйдет, — согласился я. — Если не сожрут раньше.

— Это ты про Грача?

— И про него тоже. И про всех остальных, кто считает, что молодые лекари существуют для того, чтобы их использовать и выбрасывать.

— Философствуешь, двуногий?

— Размышляю. Это разные вещи.

— Да-да, конечно. Размышляешь. А пока ты размышляешь, может, расскажешь мне, что ты там надумал про Грача? Ты сказал «болезнь». Ты реально думаешь, что он болен?

Я помолчал, собираясь с мыслями.

— Думаю. Но мне нужно больше информации. Нужно поговорить с Шаповаловым, расспросить его о детстве Дениса. Если мои подозрения верны…

— Если твои подозрения верны — что тогда? Будешь его лечить? Человека, который только что пытался уничтожить твоего ученика?

Я не ответил. Потому что не знал ответа.

Кабинет Игоря Степановича Шаповалова располагался в хирургическом корпусе. Моем, можно сказать, родном корпусе.

Дверь была приоткрыта, и из-за неё доносился негромкий голос — Шаповалов с кем-то разговаривал по телефону, и, судя по интонациям, разговор был не из приятных.

Я остановился у порога, прислонившись плечом к стене. Подслушивать нехорошо, но и врываться посреди чужой беседы — ещё хуже.

— … да, Марья Сергеевна, я всё прекрасно понимаю. Нет, сегодня никак не получится, у меня две плановые операции после обеда, одна из них достаточно сложная, с непредсказуемым временем… Да, я помню про отчёт. Да, и про совещание тоже помню. Нет, я не забыл. Завтра? Завтра попробуем, если ничего экстренного не прилетит. Вы же знаете, как это бывает в хирургии — планируешь одно, а жизнь подкидывает совсем другое… Хорошо. Да. До связи.

Щелчок. Тишина. А потом тяжёлый, надсадный вздох, который вырывается у человека, когда он думает, что его никто не слышит.

Я выждал пару секунд и постучал по дверному косяку.

— Игорь Степанович? Можно на минуту?

Шаповалов поднял голову от бумаг, разбросанных по столу в живописном беспорядке. Его лицо… я видел это лицо много раз — сосредоточенным над операционным столом, суровым на утренних планёрках, довольным после успешных операций и мрачным после неудачных. Но таким усталым… Пожалуй никогда. Даже когда его судили, а жена и младший сын едва выкарабкались.

Морщины на лбу стали глубже, чем я помнил. Тёмные круги под глазами — признак хронического недосыпа или чего-то более серьёзного. Седина на висках расползлась дальше, захватывая уже почти всю голову. Уголки губ опущены, и от этого всё лицо приобрело выражение хронической печали.

Заведующий хирургией сегодня он выглядел на все семьдесят, и это было не преувеличение.

— Илья? — он чуть выпрямился в кресле, и на его лице мелькнуло что-то похожее на оживление. — Заходи, конечно. Что-то случилось? Ты теперь редко заглядываешь просто так.

Я вошёл и прикрыл за собой дверь. Кабинет был небольшим, но обжитым — книжные полки вдоль стен, заставленные медицинскими справочниками, монографиями и толстыми папками с какими-то документами. Потёртое кожаное кресло за массивным столом, который, судя по царапинам и пятнам, помнил ещё времена «царя Гороха». Несколько фотографий в рамках на подоконнике — я невольно скользнул по ним взглядом.

На одной из них — молодой Шаповалов, ещё без седины, с широкой улыбкой на загорелом лице. Рядом с ним женщина — красивая, темноволосая, с мягкими чертами лица. А между ними — маленький мальчик лет пяти или шести, в смешной панамке и с мороженым в руке. Мальчик улыбался в камеру, держа отца за руку, и в его глазах не было ничего, кроме детского счастья.

Денис. Это был Денис. Тот самый Грач, который полчаса назад смотрел на меня с такой ненавистью, что воздух, казалось, должен был воспламениться.

Странно думать, что этот улыбающийся ребёнок с мороженым вырос в человека, который посвятил жизнь мести собственному отцу.

— Двуногий, — голос Фырка раздался у меня в голове, — ты чего завис? На фотку уставился, как баран на новые ворота. Давай уже, спрашивай, что хотел, а то он сейчас подумает, что ты умом тронулся.

— Ничего срочного, — сказал я, отводя взгляд от фотографии и садясь на стул напротив стола. — Просто хотел поговорить. Если у вас есть время, конечно.

Шаповалов кивнул и откинулся в кресле, сцепив руки на животе.

— Время — понятие относительное. Его никогда нет, и оно всегда есть. Зависит от того, для чего. Чаю хочешь? У меня где-то был заварной, настоящий, не эта пакетированная дрянь…

Он полез в ящик стола, пошарил там рукой и виновато развёл руками.

— А, нет, кончился. Вчера последний допил. Забыл купить. Извини.

— Спасибо, не нужно. Я ненадолго.

Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга через заваленный бумагами стол. Потом Шаповалов чуть прищурился — он явно почувствовал, что этот визит не просто дружеский.

— Ты по поводу Иго… Дениса, — сказал он. Не спросил — констатировал факт, и в его голосе прозвучала нотка обречённости, которую он даже не пытался скрыть.

— Да.

— И?

— Мы поговорили. Вы наверняка уже слышали. Вопрос с Семёном закрыт, финансовые претензии сняты. Диагностический центр покрыл все расходы на лечение пациентки — задним числом, но вполне легально, со всеми печатями. Грачу не к чему придраться.

Шаповалов приподнял седую бровь.

— Как тебе это удалось? Денис… он не из тех, кто легко отступает. Если уж вцепится во что-то — не отпустит, пока не доведёт до конца.

— Я показал ему, что он пропустил очевидный диагноз. Пациентка, которую он записал в безнадёжные алкоголички, на самом деле больна и лечится копеечными таблетками. Он этого не увидел, потому что не смотрел. Не хотел смотреть.

Шаповалов помолчал, глядя куда-то сквозь меня.

— Хм, — произнёс он наконец. — Это… хорошо. Спасибо, что защитил парня. Семён — хороший лекарь. Талантливый, перспективный. Было бы жаль потерять его из-за…

Он не договорил. Не нужно было договаривать — мы оба прекрасно знали, из-за кого.

— Игорь Степанович, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более естественно и непринуждённо, — я хотел спросить вас кое о чём. О Денисе.

Шаповалов вздрогнул. Едва заметно, но я это увидел. Лёгкое напряжение в плечах, мимолётная тень во взгляде.

— Что именно тебя интересует?

— Его детство. Каким он был ребёнком? Как рос, как развивался?

Несколько секунд Шаповалов молчал. Его взгляд ушёл куда-то в сторону, за окно, где качались на ветру ветки старого тополя — в прошлое, в воспоминания, которые, судя по выражению его лица, не приносили ни радости, ни утешения.