— Ты спасла ей жизнь, Саша.

Зиновьева замолчала. На её щеках появился румянец — яркий, заметный, совершенно не вписывающийся в образ холодной столичной снобки.

— Если бы мы начали искать опухоль, — продолжил я, — делать снимки, готовить к повторной операции, искать несуществующий рецидив… Она бы умерла. Просто умерла, пока мы ковырялись в неправильном направлении. А ты поставила верный диагноз за секунды. По одному взгляду на зрачки. Это не «база токсикологии», Саша. Это талант. Блестящая работа.

Она открыла рот, закрыла, снова открыла. Первый раз на моей памяти Александра Зиновьева не знала, что сказать.

— Я просто… это было очевидно… любой бы на моём месте…

— Любой бы подумал про рецидив, — неожиданно вступил Тарасов. Он смотрел на Зиновьеву, и в его взгляде было уважение, смешанное с удивлением. — Я первым делом решил, что это опухоль. Что мы что-то оставили внутри. Голову бы дал на отсечение.

— И я, — добавил Коровин из своего угла. — Старый дурак, столько лет в медицине, а про очевидное не подумал.

Зиновьева покраснела ещё сильнее. По-моему, ей было физически некомфортно от такого количества комплиментов. Интересно, часто ли её хвалили в жизни? Судя по реакции — не особо.

— Ладно, хватит, — буркнула она, отворачиваясь к окну. — Работа есть работа. Нечего тут… сопли разводить.

Но я видел, как она украдкой улыбается. Маленькая, почти незаметная улыбка человека, который вдруг понял, что он не так уж бесполезен.

— Двуногий, — голос Фырка был задумчивым, — а ведь она ничего, эта зазнайка. Когда не строит из себя королеву, даже симпатичная. Может, просто никто раньше не говорил ей, что она молодец?

Может быть. Люди иногда строят стены вокруг себя не от силы, а от неуверенности. Легче казаться высокомерной, чем признать, что боишься оказаться недостаточно хорошей.

Команда сплачивалась. Медленно, со скрипом, через конфликты и кризисы — но сплачивалась. И это было хорошо.

Плохо было другое.

Кто-то пытался убить мою пациентку. В моём Центре. у меня под носом.

И я собирался выяснить, кто.

Серверная Диагностического центра располагалась в подвале — маленькая комната, забитая гудящим оборудованием, мониторами и той особой атмосферой технологического уюта, которая бывает только в местах, где живут компьютеры. Прохладно, сухо, мерцают огоньки индикаторов, шумят вентиляторы охлаждения.

Начальник охраны — пожилой мужик с военной выправкой и фамилией Степанчук — встретил меня настороженным взглядом человека, который привык к тому, что врачи приходят к нему только с претензиями.

— Записи с камер, — я не стал тратить время на прелюдии и реверансы. — Коридор первого блока. Последние два часа. Сейчас.

— Это… — он замялся, машинально потянувшись к телефону. — Мне нужно разрешение от руководства. Протокол требует…

— Я — заведующий этим Центром. Моё слово здесь — закон. И моё разрешение — единственное, которое тебе нужно. Записи. Сейчас. Пожалуйста.

Последнее слово я добавил почти как угрозу. Степанчук, видимо, уловил интонацию, потому что спорить не стал. Через минуту на экране появилась картинка: пустой коридор, двери палат, время в углу экрана.

— Отмотай на час назад.

Он подчинился, и изображение замельтешило в обратном направлении.

— Стоп. Давай в нормальном темпе.

Я смотрел, как на экране мелькают фигуры. Медсёстры в белых халатах, санитарки с каталками, врачи с папками и планшетами… Вот Коровин прошёл мимо камеры, остановился, сверился с чем-то в блокноте, пошёл дальше. Вот Семён выглянул из ординаторской, огляделся и снова исчез за дверью.

А вот…

Ох ты ж ё…

Зиновьева. Она вышла из палаты номер один — той самой палаты, где лежала Инга — поправила халат и направилась куда-то вниз по коридору. К автомату с кофе, судя по направлению.

Неужели?..

Нет. Стоп. Она заходила проверить пациентку. Это нормально. Это её работа. Она лекарь, в конце концов, и Инга — её подопечная.

Но…

Что если это она? Что если она сама отравила капельницу, а потом «героически» поставила диагноз и спасла пациентку? Идеальный способ выглядеть героиней в глазах коллег. Идеальный способ завоевать доверие. Идеальный способ…

— Двуногий, — голос Фырка был скептическим, — я понимаю, о чём ты думаешь. Но это бред. Зачем ей травить пациентку, а потом спасать? Чтобы покрасоваться? Слишком сложно и рискованно. Да, даже… глупо. Она могла просто не спасти. Или диагноз мог оказаться неверным. Или мы могли не успеть. Слишком много переменных для такой схемы.

— Ты прав. Это паранойя. Я ищу врага там, где его нет.

— Продолжай смотреть. Если кто-то отравил капельницу, он должен быть на записи.

Я вернул внимание к экрану. Зиновьева дошла до автомата, взяла стаканчик кофе, постояла немного, глядя в окно, потом вернулась в ординаторскую. Ничего подозрительного.

Дальше.

Пять минут после её ухода. К двери палаты подошла новая фигура.

Высокий. Худой. Движения резкие, дёрганые, как у марионетки на верёвочках. Белый халат сидел на нём мешковато, будто был на размер больше.

Он повернулся к камере, доставая из кармана пропуск, и я увидел его лицо.

Денис Грач.

Конечно. Кто же ещё.

Он приложил пропуск к считывателю — аудитор, у него есть доступ куда угодно, барон Штальбер выдал ему эти полномочия — и вошёл в палату. Дверь закрылась за ним.

Время на экране: 14:47:23.

Я смотрел на цифры в углу, считая секунды. Одна минута. Полторы. Две…

14:59:15. Грач вышел.

Двенадцать минут внутри. Достаточно, чтобы подойти к капельнице, достать шприц и ввести яд в порт инфузионной системы. Более чем достаточно.

Он шёл по коридору — спокойный, деловитый, с видом человека, который только что сделал важную работу и доволен результатом. Ни тени нервозности, ни малейшего признака волнения.

Остановился у урны. Достал из кармана влажную салфетку — белую, гигиеническую — и тщательно вытер руки. Каждый палец, каждую складку, каждый ноготь. Аккуратно, методично, как хирург после операции.

Выбросил салфетку в урну.

И достал из другого кармана яблоко.

Своё фирменное яблоко. Зелёное, глянцевое, без единого пятнышка.

Откусил. Прожевал. На его лице появилось выражение удовлетворения — спокойное, почти блаженное. Человек, хорошо сделавший свою работу и заслуживший награду.

Я смотрел на жующее лицо Грача на экране, и что-то холодное и твёрдое кристаллизовалось у меня внутри.

— Сука, — голос Фырка был низким, почти рычащим, каким я его редко слышал. — Он пытался её убить, двуногий. Просто чтобы доказать, что ты облажался. Ему было плевать на эту девочку. Плевать на её руку, на её скрипку, на её жизнь. Она для него — просто инструмент. Способ до тебя добраться.

Болезнь Грача…

Это не оправдание. Это объяснение — но не оправдание.

Он пытался убить мою пациентку. Невинную женщину, которая просто хотела играть на скрипке.

— Сохрани эту запись, — мой голос звучал ровно, почти спокойно. Внутри бушевал шторм, но снаружи — штиль. — В нескольких копиях. На разных носителях. И никому не показывай без моего личного разрешения. Понял?

Степанчук кивнул, явно почувствовав, что происходит что-то серьёзное. Что-то, во что лучше не лезть.

Я вышел из серверной, взяв одну запись с собой, и прислонился к стене коридора. Прохладный бетон приятно холодил спину сквозь ткань халата. Закрыл глаза.

— Двуногий?

— Он перешёл черту, Фырк.

— Знаю.

— Это больше не профессиональный спор. Даже не месть за унижение, которое он получил, когда я ткнул его носом в пропущенный диагноз.

— Что ты собираешься делать?

Я открыл глаза.

— Побеждать.

Кабинет заведующего Диагностическим центром блестел новизной. Ни царапинки на полу, ни пылинки на подоконнике, ни единого следа человеческого присутствия.

Мой кабинет. Странно звучит, правда?