Бич описал дугу и издал звук рвущейся ткани — тонкой, невидимой, будто само пространство в комнате лопнуло по шву. Фиолетовая полоса прошла горизонтально, на уровне груди, и от неё во все стороны хлестнула волна.

Меня подбросило.

Спиной я впечатался в стену, и из лёгких вышел весь воздух разом. Затылок ударился о деревянную панель, и в глазах вспыхнуло белое. Я сполз на пол и попытался вдохнуть, но диафрагма не слушалась — её парализовало от удара. Пять секунд я лежал на полу и не мог сделать ни одного вдоха, и эти пять секунд были одними из самых длинных в моей жизни.

На шестой секунде диафрагма разблокировалась, и я вдохнул. Воздух вошёл со свистом, и вместе с ним вернулся слух.

В комнате было тихо.

Тихо по-настоящему, той тишиной, которая наступает в операционной после того, как монитор выдаёт ровную линию. Я повернул голову.

Серебряный лежал в трёх метрах от меня, на спине. Глаза открыты, руки раскинуты, и всё его тело мелко подрагивало. Оперативник рядом с ним — тоже на полу, на животе, лицом вниз, и от его пульсара на правой руке шёл сизый дым. Двое других, которых я перед этим стабилизировал, лежали в тех же позах, в которых я их оставил.

Все четверо были выведены из строя.

Я попробовал подняться. Руки тряслись, и я опирался о стену, но встал. Ноги держали.

Фырк сидел на полу рядом со мной. Он упал с плеча при ударе и теперь стоял на задних лапах, и шерсть у него была мокрой — то ли от пота, то ли от влаги, которую духи выделяют в моменты предельного напряжения.

В комнате стоял тяжёлый дух горелой изоляции и перегретой меди. К нему примешивалось ещё кое-что, чему у меня не было медицинского названия, — так пахла сгоревшая астральная энергия, и от этого у меня закладывало нос.

Демидов шёл ко мне.

Он шёл медленно, чуть прихрамывая на левую ногу, и Ментальный Бич волочился за ним по паркету, оставляя на полированном дереве тлеющую черту. Фрак у него был порван в двух местах, на лбу блестел пот, и дышал он тяжело, с присвистом. Бой его измотал. Но Бич он держал, и тот мерцал.

— Ваши фокусы впечатляют, Игнатий, — произнёс Демидов, глядя на лежащего Серебряного, и каждое слово звучало ниже и грубее предыдущего, будто из него вместе с мягкостью уходил весь аристократизм. — Тройка в стене. Театральная кровь. Провокация. Это ведь учебник, Игнатий, чистый учебник. Но против первородной силы вы — дети.

Он перевёл взгляд на меня.

— Я заберу Лукумона, — сказал он. — А вы останетесь здесь. Все. Навсегда.

Демидов поднял Ментальный Бич.

Фиолетовая полоса вытянулась, загудела, и по её поверхности пробежали яркие искры. Демидов сделал широкий замах с проворотом плеча, и я понял, что этот удар будет добивающим.

Но не по мне. По Серебряному. По лежащему, беззащитному Серебряному, который смотрел в потолок открытыми, подрагивающими глазами.

Я шагнул вперёд, загораживая Серебряного собой, и это было глупое, бессмысленное движение обычного человека с пустыми руками и молчащим Сонаром. Лекарь, вставший между пациентом и угрозой, — единственное, что у меня оставалось.

Демидов даже не посмотрел на меня. Он занёс Бич.

Но тут… температура в комнате упала.

Я почувствовал это кожей — резкий, плотный холод, как при входе в морозильную камеру. За одну секунду температура скатилась градусов на пятнадцать, и мой выдох превратился в пар. Запах озона, и без того державшийся в воздухе, стал таким густым, что я ощутил его на языке — металлический, кислый привкус, как от батарейки.

Судя по выражению лица Демидов это тоже почувствовал.

Пространство между нами задрожало.

Пошло рябью, как водная поверхность, в которую бросили камень, и в этой ряби начал проступать контур. Он проявлялся медленно, снизу вверх: лапы, тело, голова. Бесшумно.

Так не умеют двигаться живые существа.

На паркете, между мной и Демидовым, грациозно стоя на задних лапах, возникла крупная лесная…

Куница!

Ростом с крупную кошку, с длинным пушистым хвостом, который мягко покачивался из стороны в сторону. Мех у неё был тёмно-коричневый, почти чёрный, и по нему пробегали серебряные искры — не отблески света, а настоящие искры, как на поверхности грозового облака. На горле у куницы светилось яркое пятно — голубовато-белое, будто кусок лунного света прилип к шерсти.

Она просто стояла на задних лапах и смотрела на Демидова.

Ментальный Бич в руке Архивариуса затрещал.

Бич погас.

Куница стояла на задних лапах посреди разгромленного кабинета и смотрела на Демидова, и в комнате висела такая тишина, что я слышал собственный пульс в ушах. Сто тридцать. Многовато.

Демидов держал в руке мёртвую рукоять Ментального Бича — просто кусок потемневшей кости, — а пальцы в лайковых перчатках всё ещё сжимали её, как тонущий сжимает обломок доски.

Лисья улыбка с его лица пропала. Вместо неё осталось выражение, которое я видел у пациентов в палатах интенсивной терапии, когда им сообщают терминальный диагноз: губы чуть приоткрыты, мышцы лица расслаблены, в глазах — медленное, тяжёлое осознание.

Искажение пространства за спиной куницы не прекращалось.

Давление на барабанные перепонки усилилось, и в желудке снова прокатилась та самая инфразвуковая тошнота, которая накрыла меня во время удара Бича. Источник на этот раз был другим. Воздух в комнате сгустился, и из этого сгущения шёл звук. Резкий, высокий клёкот.

Так кричат хищные птицы, только этот крик шёл отовсюду одновременно — от стен, от потолка, от самого воздуха, — и от него у меня заложило правое ухо и свело скуловую мышцу.

Из астральной ряби, проступившей под потолком, вылетел огромный орёл с размахом крыльев в несколько метров. Я автоматически оценил его, как оценивал любой незнакомый объект: вес, вероятно, килограммов сорок визуального эквивалента, хотя духи, разумеется, ничего не весят.

Оперение тёмно-бурое, с золотистым отливом на загривке, и каждое перо по краю обведено тонкой полосой голубого свечения. Загнутый массивный клюв желтовато-серый, и из-под надбровных дуг горели два желтых глаза с вертикальными зрачками.

Орёл сделал круг под потолком. Одним взмахом крыла он смахнул со стеллажа стопку папок, и бумаги разлетелись по полу. На втором круге он спикировал, распластав крылья, и сел на спинку кожаного кресла — того самого, в котором пять минут назад сидел Демидов. Орёл сложил крылья, вцепился в кожу обивки и повернул голову, фиксируя Демидова одним глазом.

И тут же, без паузы, пол под моими ногами дрогнул.

С низким гулом, идущим откуда-то снизу, из-под фундамента здания. В паркетных досках перед Демидовым раздвинулась щель и из неё, медленно, по сантиметру, начала подниматься массивная голова, за ней панцирь, за ним передние лапы, толстые, покрытые чешуёй, и каждая чешуйка мерцала тусклым изумрудным светом.

Астральная черепаха размером с крупную собаку выбралась из пола целиком, и панцирь у неё напоминал кусок нефрита, испещренный трещинами. Она переступила передними лапками по паркету и заняла позицию рядом с куницей. Тяжёлая голова на морщинистой шее повернулась в сторону Демидова, и глаза у черепахи оказались мутно-зелёные, древние, и в них читалось то спокойное терпение, с которым геологические пласты ждут тысячелетиями.

Трое духов — куница, орел и черепаха — стояли полукругом перед Демидовым, и от каждого из них исходило давление, которое я ощущал физически — как перепад барометра перед грозой, как изменение плотности среды, от которого ноет в суставах.

Фырк забрался мне под самый воротник рубашки.

Бурундук обычно сидел у меня на плече, иногда перебирался на загривок, но сейчас он протиснулся под ткань, прижавшись к моей шее, и его коготки царапали кожу в районе яремной вены. Тело у него ходило мелкой дрожью, как у перепуганного котенка.

— Двуногий, — голос Фырка в моей голове звучал шёпотом, хриплым, надорванным, — двуногий, это Они. Это Совет. Совет Старейшин. Я видел их один раз в жизни, двести лет назад, издалека. Тогда я чуть не описался от страха, и сейчас, честно сказать, готов повторить.