— Если его не остановить сейчас, он продолжит. Через год-два будет ещё двести случаев. Ещё тридцать смертей и еще сотня калек.

Ника медленно сжала мою руку.

Я почувствовал, как её пальцы напряглись и сжали мои очень крепко. И в этом сжатии я узнал свою Веронику.

Это была не невеста с розового пуфика. Это был боевой фельдшер Орлова, ныне Разумовская. Тот самый лекарь, который не может пройти мимо чужой беды, потому что у него внутри есть та самая жилка, делающая человека боевым медиком.

Ника повернулась ко мне.

Глаза у неё были ясные и спокойные.

— Илюша, — сказала она тихо. — В таком случае… мы должны помочь.

Я смотрел на неё.

На свою молодую беременную жену, десять минут назад, под Мендельсона, поклявшуюся беречь меня. На свою Нику, которая сейчас, через эти пять минут, пройдя через шок, страх, расчёт и совесть, говорила мне, что мы должны.

Я тяжело выдохнул.

Конечно, понимал, что да. Должны.

Потому что есть у нас с Никой одна общая, выработанная за годы работы черта. Мы не умеем сидеть и смотреть, как кто-то другой ловит чудовище, пока чудовище ходит рядом с нашими родными.

Мы или ловим вместе со всеми. Или не спим по ночам. Третьего варианта мне не удалось найти.

Я перевёл взгляд на Серебряного.

И посмотрел на него жёстко, без эмоций.

Мастер-целитель Илья Разумовский, готовый к работе.

Я кивнул.

Один раз. Коротко и отчётливо.

— Да, Игнатий. Я согласен.

Серебряный закрыл глаза. На секунду. Я увидел, как у него опустились плечи.

И вот этот момент я поднял правую ладонь.

— Но у меня есть условия.

Серебряный молча кивнул.

Я выпрямил спину. Левой рукой я по-прежнему держал ладонь Ники, и эта связь служила мне якорем: пока я её чувствую, я не уплыву в холодную канцелярскую логику.

— Первое, — сказал я. — Вероника. К ней приставлен отдельный сотрудник. Лично. Только она. Не «один из двенадцати в зале» и не «у меня там менталисты на крышах». Один человек, который весь вечер видит её и больше никого, и при первом же чихе в зале выводит её оттуда.

— Илья, — тихо начала Ника, и я почувствовал, как её пальцы у меня в руке напряглись, — это лишнее.

— Не лишнее.

Я не стал смотреть на неё. Мне сейчас нельзя было смотреть на неё, иначе бы я поплыл. Я смотрел на Серебряного.

— Магистр?

— Принято, — спокойно произнёс Серебряный. — Я выделю Веронике Сергеевне сотрудника класса «А-плюс». У нас есть два таких в Москве, я вызову одного рейсом завтра. Имя я вам сообщу сегодня вечером.

— Класс «А-плюс» это что? — деловито спросила Ника.

— Это уровень личной охраны членов императорской семьи, Вероника Сергеевна.

Я почувствовал, как Ника на миг сжала мою ладонь сильнее. Такого ответа она не ожидала. Я тоже не ожидал. Видимо, степень серьёзности, с которой Серебряный относился к делу, была глубже, чем я успел оценить.

Ника тем не менее не сдалась.

Она повернулась ко мне, и я увидел в её глазах упрямство.

— Илья. Я не стеклянная, — голос у неё был тихий. — Он покалечил моего отца. Сделал из него куклу. Я тогда сидела по ночам у его кровати и держала его за руку, потому что когда папа просыпался, он не помнил, кто я.

Она остановилась.

— Я буду на этом банкете, Илья. И я хочу видеть, как эта тварь пойдёт ко дну. Я хочу видеть это своими глазами. Поэтому отдельный сотрудник пусть стоит рядом со мной, ладно. Но эвакуировать меня досрочно при «первом чихе» он не будет. Он будет эвакуировать меня тогда, когда там реально станет опасно. Так и распорядитесь, пожалуйста.

Я смотрел на неё.

И понял, что спорить бесполезно. Потому, что моя жена сейчас была сильнее своего страха.

Я перевёл взгляд на Серебряного.

— Сотрудник «А-плюс» работает в режиме, который определит Вероника Сергеевна, не я. Эвакуация по её сигналу или по моему. Не раньше.

— Принято, — кивнул Серебряный.

— Второе, — продолжил я. — Команда. Они там все будут. Как мы их прикроем?

— Ваша команда не должна знать оперативных деталей, — ровно сказал Серебряный. — Я бы предпочёл, чтобы они вообще не были вовлечены.

— Они уже вовлечены, — возразил я. — В тот момент, когда вы вошли в ЗАГС и определили их в участников операции. Они вовлечены. Если я не дам им инструкций, они начнут импровизировать. А импровизация двенадцати лекарей на банкете в двести человек, это та самая суета, которой вы боитесь.

Серебряный посмотрел на меня внимательно.

— Думаете они все поняли?

— Уверен в этом.

Магистр едва заметно кивнул. Принял.

— Хорошо, Илья Григорьевич. Вы можете дать им рамочные инструкции. Но без операционных подробностей. Они должны знать, что вечер потенциально опасен, что им следует быть начеку и эвакуация при сигнале обязательна. Это для их же безопасности: если кого-то из них попытаются позже допросить, они должны быть искренними. А для этого они должны быть неосведомлены.

— Понял. И последнее. Механика. Как именно вы возьмёте Демидова.

Серебряный наклонился вперёд.

И в этом наклоне я увидел концентрированного оперативника. Усталость с него на секунду как будто сошла. Глаза стали острыми, как ему положено по службе.

— Демидов, Илья Григорьевич, гений паранойи. Он не работает в лоб. Он не подойдёт к вам с заклинанием на устах и с боевой Искрой в руках. Это для него непрофессионально и опасно. У него есть метод, выработанный. Метод аккуратный, незаметный, и до сих пор ни разу не пойманный.

Серебряный помедлил, словно прикидывая, как мне это объяснить, чтобы я понял с первого раза.

— Ему нужен бытовой повод для физического контакта. Любой. Поздравить молодожёнов. Пожать руку. Любой светский раут даёт такой повод сотней способов.

— Как.

— Кожа к коже, — тихо произнёс Серебряный.— Это самый надёжный проводник для менталиста, Илья Григорьевич. Через одежду тоже можно, но это требует усилия и оставляет отчётливый след. Через стекло, металл, через дерево менталист работать может, но с десятикратной потерей мощности и оставляя след, который засекут даже стажёры. А кожа к коже, это идеальный канал. Мгновенный.

Я слушал и автоматически вспоминал собственные ментальные касания с Серебряным. Все они, до единого, шли через рукопожатие. Профессионал всегда работает только так.

— Демидов как только пожмёт вам руку, — продолжил Магистр, — пустит микроимпульс длительностью в долю секунды. Вы его не почувствуете, у вас нет менталистской подготовки. Импульс пройдет по вашему ассоциативному ряду, нащупает блок, связанный с ним самим, и быстро снимет верхний слой: что вы знаете, кому говорили, насколько глубоко.

— А если в этом верхнем слое его имени уже нет, потому что я о нём думаю редко? — спросил я.

— Будет, — спокойно ответил Серебряный. — На банкете будет, потому что вы будете готовы. Вы будете знать, что Демидов придёт и будете о нём думать. Это естественно, и от этого никуда не деться. Но это, кстати, и хорошо: он зацепится за свежий слой и обработает его быстро. Не полезет глубоко.

Я кивнул.

— И в этот момент, — продолжил Серебряный, — я почувствую его импульс. У меня будет достаточно времени, чтобы зафиксировать факт несанкционированного ментального воздействия. Я работаю в зале с самого начала вечера, я уже возведу мост с фоном и почувствую любое ментальное движение в радиусе пятидесяти метров. Демидов даже зрачком не успеет дёрнуть, как я уже зафиксирую. И в этот момент он подпадает под статью и я даю отмашку.

— Что от меня требуется?

Серебряный посмотрел мне прямо в глаза.

— Просто пожать ему руку и смотреть в глаза.

Пауза.

— Вы, Илья Григорьевич, не должны изображать ничего особенного. Не должны напрягаться и изображать любезность. Будьте собой — сдержан, вежлив, без эмоций. Любое ваше нестандартное напряжение он почувствует и насторожится. Ваша задача, пожать ему руку, посмотреть в глаза и ничего не делать.