— Неважно! Главное — ты сейчас выглядишь как человек, который пойдёт до конца. И это… вдохновляет. И немного пугает'.

— Хорошо. Пусть пугает. Страх — отличный мотиватор.

Семён стоял в коридоре, пытаясь высмотреть своего напарника среди выходящих из зала участников.

Георгий Рогожин. Это имя он слышал и раньше — кто в медицинском сообществе не слышал о молодом гении из столицы? Выпускник Императорской Медицинской Академии с красным дипломом. Автор статей в престижных журналах. Восходящая звезда диагностики.

Судя по досье, которое Илья показывал перед турниром всем, — умный и талантливый. Судя по слухам, которые ходили среди участников, — невыносимый.

— Эй! Ты Величко?

Семён обернулся на голос.

К нему шёл высокий мужчина лет тридцати пяти. Первое, что бросалось в глаза, — костюм. Дорогой, явно сшитый на заказ, сидящий идеально.

Потом золотые запонки, которые стоили, наверное, больше, чем Семён зарабатывал за три месяца. Потом лицо. Породистое, с тонкими чертами, с тем особым выражением, которое бывает у людей, привыкших смотреть на окружающих как на мебель.

Георгий Рогожин. Собственной персоной.

— Да, — Семён протянул руку. — Семён Величко. Рад познакомиться.

Рогожин посмотрел на протянутую руку так, будто Семён предложил ему понюхать дохлую крысу. Пожал небрежно, кончиками пальцев, едва коснувшись.

— Значит, это ты, — он смерил Семёна взглядом с головы до ног. Медленно, оценивающе, как покупатель на рынке оценивает не слишком качественный товар. — Помощник Разумовского. Местный кадр.

— Ординатор, — поправил Семён, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Какая разница, — Рогожин отмахнулся, как от назойливой мухи. — Слушай сюда, э-э-э… как тебя там…

— Величко.

— Да, Величко. Я не знаю, как ты попал в финал. Наверное, Разумовский подтянул своего человечка — ему же нужен был хоть кто-то из местных, чтобы не так обидно смотрелось. Но это неважно. Важно другое.

Он наклонился ближе, и Семён почувствовал запах дорогого одеколона.

— Схема работы простая. Я думаю и принимаю решения. Ты записываешь и не мешаешь. Если будут какие-то идеи — держи их при себе. Если захочешь что-то сказать — сначала спроси разрешения. Вопросы есть?

Семён почувствовал, как кровь прилила к лицу. Руки сами собой сжались в кулаки.

Спокойно. Спокойно. Не поддавайся на провокацию. Это именно то, чего он хочет — вывести тебя из себя, заставить сорваться, дать повод сказать «я же говорил, что провинциалы — неуравновешенные дикари».

— Мы команда, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Нас будут оценивать по умению работать вместе. Так сказал Илья.

— Именно, — Рогожин усмехнулся. — Поэтому ты будешь работать. Записывать анамнез, бегать за результатами анализов, приносить кофе, если понадобится. А я буду думать. Каждому своё, как говорится. Понял? Или нужно повторить помедленнее?

Семён стиснул зубы так, что заболели челюсти.

Не сейчас. Не здесь. Пусть говорит что хочет. Пусть думает что хочет. Я докажу ему на деле. Докажу, что он ошибается. Докажу, что провинциал из Мурома стоит десятка таких столичных щёголей.

— Вопросов нет, — выдавил он.

— Отлично, — Рогожин хлопнул его по плечу снисходительным жестом, как хозяин хлопает по холке послушную собаку. — Рад, что мы поняли друг друга. Пошли, посмотрим, какого пациента нам подсунут.

Он развернулся и пошёл по коридору, не оглядываясь. Даже не проверив, идёт ли Семён следом. Потому что был уверен — конечно, идёт. Куда он денется.

Семён смотрел ему в спину и чувствовал, как внутри закипает что-то тёмное, горячее. Не злость даже — ярость.

Нет. Не сейчас.

Илья учил его контролировать эмоции. «В диагностике нет места для гнева, — говорил он. — Гнев затуманивает разум. Заставляет видеть то, чего нет, и не видеть очевидного. Если чувствуешь, что закипаешь, — остановись. Вдохни. Сосчитай до десяти. И только потом принимай решения».

Семён вдохнул. Сосчитал до десяти. Выдохнул.

Лучше. Немного лучше.

Я докажу, — сказал он себе. — Докажу всем. И этому надутому индюку — в первую очередь.

Шум в коридоре привлёк внимание Семёна.

— Эй! Номер пятнадцать! Где мой напарник⁈

Кричали где-то впереди, у входа в аудиторию. Семён пошёл на звук — отчасти из любопытства, отчасти чтобы отвлечься от мыслей о Рогожине.

У стены стоял молодой лекарь — смуглый, черноволосый, с восточными чертами лица. Тимур Илясов, если Семён правильно помнил. Из Казани. Во время первого тура держался хорошо, работал методично, не паниковал. Прошёл заслуженно.

Сейчас он выглядел растерянным и злым одновременно.

— Не могу найти напарника! — повторил он, обращаясь ко всем сразу и ни к кому конкретно. — Денис Грач! Пятнадцатый номер! Тот, который в капюшоне! Кто-нибудь его видел⁈

Люди начали оглядываться, переговариваться. Никто не видел. Никто не помнил.

— Может, в туалет вышел? — предположил кто-то.

— Я проверил все туалеты на этаже! Его нигде нет!

— А на других этажах?

— Зачем ему идти на другие этажи⁈

Шум нарастал. Люди сбивались в группки, обсуждали странное исчезновение. Кто-то вспомнил, что видел Грача в начале — «сидел в последнем ряду, такой, весь в чёрном». Кто-то другой сказал, что заметил его во время объявления результатов — «стоял у стены, молчал». Но после этого — никто.

На сцену, привлечённый шумом, вышел Илья.

Семён видел, как меняется его лицо. Обычное спокойствие сменялось чем-то другим. Озадаченностью?

— Что происходит? — его голос перекрыл гул.

Илясов подбежал к нему, почти споткнувшись на ступеньках.

— Мастер Разумовский! Я не могу найти своего напарника! Пятнадцатый номер, Денис Грач! Его нет в зале, нет в коридоре, нет в туалетах! Я везде искал!

Илья замер на мгновение. Его глаза сузились.

Голос Илясова звенел от растерянности. Он стоял посреди коридора, озираясь по сторонам с тем выражением лица, которое бывает у человека, потерявшего кошелёк в толпе. Вроде бы только что был здесь, в кармане, а теперь — пусто. И никак не получается поверить, что это правда, что кошелёк действительно исчез, что его не найти, если просто посмотреть ещё раз, ещё внимательнее…

— Да где же он⁈ — Илясов крутился на месте. — Он же был здесь! Я его видел! Ну, не видел лица, но видел… ну, капюшон этот его дурацкий!

Вокруг уже собирались люди. Участники остановились и глазели на происходящее. Журналисты, которых охрана барона не успела вывести в холл, потянулись на шум, как акулы на запах крови.

Рыжая девица с лисьим личиком — та самая, которая так радовалась скандалу с Лесковым — уже строчила что-то в блокноте.

Я готов был поставить месячное жалование на то, что она пишет заголовок. Что-нибудь вроде «Хаос на турнире Разумовского: организаторы потеряли участника» или «Скандал в Муроме: гениальный диагност исчез прямо из-под носа охраны».

Чёрт бы побрал этого Грача.

Я смотрел на всю эту суету, чувствуя, как где-то глубоко внутри закипает раздражение. Не на Илясова — он-то ни в чём не виноват. На Грача. На этого загадочного гения из Владивостока, который никак не мог просто взять и сделать то, что от него требовалось.

Опять. Опять он ломает мой сценарий. Опять играет по своим правилам, плюя на чужие.

Сначала два отказа приехать. Потом появление инкогнито, в капюшоне. Потом этот безупречный отчёт, который был лучше всех остальных. И теперь — исчезновение. Прямо перед началом второго этапа. Прямо когда все камеры направлены на нас.

Он что, думает, я буду бегать по коридорам и искать его? Объявлять розыск по всей больнице? Умолять вернуться, обещать особые условия, золотые горы?

Не на того напал.

— Двуногий, — Фырк нервничал, его хвост дёргался из стороны в сторону. — Что делать будешь? Репортёры уже пишут, смотри, вон та рыжая прямо светится от счастья…