— Товарищ Жуков, простите за беспокойство… Я живу в семнадцатой квартире. Муж мой, Михаил Петрович Полторацкий, сверхсрочник, шофер в гараже округа… Так вот, сегодня утром, когда ваши девочки вышли, я смотрела в окно. Видела, как к ним подъехала машина. Из нее вышел мужчина. Он что-то сказал Эрочке. Она, умница… Я видела, сначала покачала головой, потом посмотрела на домработницу, и та что-то ей сказала… И девочки обе сели в машину. А мужчина… у него лицо странное. Плоское, знаете, как маска. И улыбка нехорошая.

— Плоское? Бледное?

— Нет… Ровное. Как будто краской намазано или пудрой. А глаза — очень живые. И усы… усы были ненастоящие, я теперь это понимаю. Они были криво приклеены.

Что ж, если соседке не привиделось со страху, то на лице похитителя действительно была маска. Вернее — актерский грим. И шрам и усы в самом деле могли быть накладными.

— Вы больше ничего не заметили? Номер машины? Какие знаки различия были на форме у мужчины?

— Номера я не разглядела, солнышко слепило. Знаков — тоже. А форма… обычная, как у всех. Фуражка, гимнастерка… А вот сапоги точно были не красноармейские, а хромовые, командирские, очень новые, даже блестели. И он, когда сел за руль, рывком двинулся с места, как будто не привык еще к машине.

— Спасибо вам, Клавдия Семеновна, — сказал я. — Вы очень помогли.

— Найдите девочек, товарищ Жуков… — едва ли не выкрикнула Полторацкая. — Их у меня на глазах…

— Найдем. Вас проводит адъютант.

Когда она вышла, я соединился с Грибником, передал новую информацию.

— Хромовые сапоги, новенькие. Грим. Ищете не капитана, а человека, который играет капитана. Возможно, из артистической среды или из кругов, где умеют гримироваться. Проверьте все театры, киностудию, даже кружки самодеятельности. И все, кто связан с бутафорией, гримом.

— Понял. Сужаем круг.

Прошло еще два часа. Солнце уже клонилось к западу. Я отказался от обеда. Попросил только чаю. Опять же не потому, что не мог взять себя в руки. Не хотел расслабляться, покуда дочки не окажутся дома.

Наконец, ближе к шести вечера, раздался звонок от Грибника.

— Нашли место. Дача под Бояркой. Участок числится за артистом Киевского театра драмы Ферапонтовым, который уже две недели находится на гастролях в Харькове. Это установлено точно. Соседи видели, как сегодня утром к участку подъехала машина, из нее вышли две девочки, приблизительно — четырех и двенадцати лет и женщина. Больше из дому они не выходили. Объект взят в неявное оцепление. Ждем ваших указаний.

— Что за женщина? — спросил я, стараясь не выдать эмоций.

— Имени мы пока не знаем. По показаниям соседей, хорошо одета, красива и держится независимо.

— Штурмовать не нужно. Держите дом под наблюдением. Задерживайте тех, кто попытается покинуть дачу или проникнуть в нее. Я выезжаю.

— Товарищ командующий, — без нажима, но твердо произнес он. — Я бы рекомендовал вам остаться в штабе. Ситуация может быть…

— Я выезжаю, — повторил я. — Назовите точный адрес.

Он нехотя подчинился. Я вызвал машину. Приказал Григорьеву везти меня в Боярку. Машина рванула с места, пронзая светом фар вечерние сумерки.

Боярка. Дачный поселок. Тишина, сугробы, темные силуэты деревьев. Машина остановилась в двухстах метрах от указанного участка. Из темноты вышел Грибник. Понятно, предпочел встретить лично, во избежание.

— Все тихо. В доме горит свет. Выход из него только один. По нашим данным, внутри четверо. Две девочки, женщина и мужчина. Если и были другие, они ушли до нашего появления. Штурмовая группа ждет приказа.

— Идем, — сказал я коротко.

Мы бесшумно подошли к забору. Деревянный дом, с виду мало пригодный для зимнего проживания, подслеповатые окна. Похоже, электричества нет, освещают керосинками. Из трубы на крыше валит дым. Ни звука.

Грибник подал знак. Трое в гражданке бесшумно скользнули к двери. Один — с ломиком. Двое — с пистолетами наготове. Тот, кто с ломиком, поддел замок. Что-то хрустнуло. Раздался крик. Не детский, а мужской. Затем голос Эры радостно произнес:

— Папа!

Я вошел внутрь, отстранив бойца. В слабом свете лампы я увидел Эру и Эллу, сидящих на диване, с широко раскрытыми глазами. Рядом — совершенно невозмутимая незнакомка. А перед ними, прижатый к стене дулом пистолета одного из бойцов, стоял мужик.

На нем была расстегнутая у ворота гимнастерка, а на полу валялись рыжие усы и кусок искусственной кожи со шрамом. Лицо было бледным и без грима. М-да, на профессионала он не похож.

— Живы? — спросил я, не отводя глаз от мужика.

— Папа, мы… мы не испугались, — сказала Эра, но голос ее дрожал.

Элла молча кивала, прижимая к себе куклу. Обе не стали бросаться ко мне. Умницы, понимали, что время для объятий пока не пришло.

— Отведите детей в машину, — приказал я.

Бойцы осторожно увели девочек. В доме остались я, Грибник, мужик, лишившийся усов и шрама. И еще — неизвестная мадам, которая рассматривала меня с откровенным женским интересом.

— Кто вы? — спросил я. — Назовитесь!

Потерявший усы молчал, тяжело дыша. красотка вынула из сумочки папиросы, вставила одну в мундштук, задымила.

— Отвечай, — тихо сказал Грибник мужику. — Тебе же лучше.

— Меня… зовут Юрий Васильевич Левченко, — начал тот. — Я актер. Служу в театре музкомедии.

— Кто вас нанял?

— Не знаю… Ко мне подошел человек, дал денег. Сказал, нужно разыграть сценку, подвезти детей. Что это розыгрыш для их отца военного. Я думал, правда…

— Где этот человек?

— Он… он ушел сразу, как мы приехали сюда. Сказал ждать до вечера, потом отпустить детей с этой женщиной и возвращаться в город. Больше я его не видел.

Я посмотрел на Грибника. Тот молча кивнул: «Верю. Пешка».

— Вы? — спросил я мадам.

— Я знакомая товарища Феропонтова, хозяина дачи, — глубоким грудным голосом произнесла она и добавила дерзко. — Точнее — его любовница.

В домик вошли еще двое бойцов из группы Грибника.

— Понятно. Обыщите их, обыщите дом. Все, что найдете — документы, записки, подозрительные вещи — покажите мне.

Пока бойцы проводили обыск, я вышел наружу. Девочки сидели в теплой машине, закутанные в просторную красноармейскую шинель. Эра обнимала младшую сестру. Держались они, с учетом обстоятельств, прекрасно.

— Все хорошо, милые, — сказал я, садясь рядом. — Скоро поедете домой.

— Папа, а тот дядя… он сказал, что ты попросил нас покатать, — пролепетала Элла.

— Он соврал. Больше никогда не садитесь в машину к незнакомым, даже если они в военной форме. Поняли меня?

Дочки кивнули, хотя по глазам их было видно, что они все еще подозревают меня в хитроумном розыгрыше. Грибник подошел к машине, протянул в щель приоткрытой дверцы клочок бумаги, похоже, найденный при обыске.

— Записка. Видимо, инструкция.

Я развернул. Кривой, неровный почерк: «Держать до 18:00. Ничего не говорить. Потом оставить с Мимозой и возвращаться. Сделаешь — получишь вторую половину у памятника Шевченко в 19:00.»

— Превосходно. Обоих берем с собой, — сказал я. — Посмотрим, какую половину этот лицедей получит у Шевченко.

— Хорошая идея, товарищ командующий, — оценил Грибник.

— Теперь. Выделите, двух бойцов для охраны девочек. Пусть сопроводят их домой, к матери.

— Есть!

Я обратился к девочкам.

— Сейчас вас хорошие дяди отвезут домой, к маме. Я приеду позже.

Поцеловав обеих, я покинул салон. Машина тронулась в сторону Киева. Едва она скрылась за поворотом, как в доме раздался выстрел. А следом истошный женский визг.

— Черт! — выкрикнул Грибник, выхватывая «Вальтер».

И мы оба бросились к дому.

Ворвавшись, застали такую картину. Актер валялся на полу, зажимая рану на груди, чуть правее и выше сердца. А один из людей Грибника заламывал руки дамочке, которую, судя по записке, найденной в кармане Левченко, называли Мимозой.

Лицо ее побледнело, но в глазах не было ни страха, ни раскаяния. Только холодная ярость. На полу рядом в двух шагах от нее валялся маленький никелированный револьвер «Бульдог». Дамский, но при выстреле на небольшом расстоянии — смертоносный.