Гауптшарфюрер побледнел. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но начальник внешней разведки жестом остановил его:

— Молчите. Я не закончил. Фюрер в ярости. Он требовал вашей головы. Я отдал приказ о вашем аресте, чтобы спасти себя и управление от гнева рейхсканцлера. Формально вы арестованы за провал операции и дезинформирование высшего руководства.

— Штурмбаннфюрер, клянусь, я действовал исходя из тех данных, которые…

— Молчать! — рявкнул Мюллер, делая шаг вперед. — Вы действовали исходя из собственного тщеславия. Вы хотели выслужиться, хотели славы, хотели, чтобы вас заметил фюрер. И из-за этого мы и потеряли целые дивизии.

Скорцени вжался в стул. Шеф Гестапо был страшен в гневе.

— Однако, — продолжил Шелленберг, снова беря инициативу в свои руки, — я не собираюсь отдавать вас под трибунал. Пока не собираюсь. Вы мне нужны.

Гауптшарфюрер поднял глаза, не веря услышанному.

— Вы допустили ошибку, — сказал начальник внешней разведки, — но вы не трус и не дурак. Вы умеете работать. Вы умеете рисковать. И теперь, когда мы знаем, что Жуков переиграл нас, нам нужен человек, который сможет переиграть его.

— Но я… — начал Скорцени.

— Вы будете работать на меня лично, — перебил его Шелленберг. — Ваше имя будет вычеркнуто из всех официальных документов. Для всех вы — арестованный, отстраненный от дел, возможно, расстрелянный. Вы станете тенью. Человеком без имени. И если вы снова провалитесь, я отдам вас группенфюреру, и он сделает с вами все, что захочет.

Мюллер усмехнулся — холодно и многообещающе.

— Что я должен делать? — спросил гауптшарфюрер сорванным голосом.

— Ждать, — ответил штурмбаннфюрер. — Ждать и готовиться. Мы найдем способ добраться до Жукова. Не сейчас — сейчас он слишком силен, но война дело долгое. Будут новые возможности. И когда они появятся, вы будете готовы. А пока… — он кивнул шефу Гестапо. — Побудьте пока в гостях у группенфюрера. Познакомьтесь поближе с его методами работы. Это будет полезно для вас.

Он встал, давая понять, что разговор окончен. Скорцени тоже вскочил, хотя ноги его подкашивались. Мюллер подошел к нему, положил тяжелую руку на плечо:

— Пойдемте, гауптшарфюрер. Я покажу вам ваше новое жилье. Оно будет… комфортнее, чем камера, но ненамного.

Скорцени кивнул. Хлопнула дверь — это вышел Шелленберг. А шеф Гестапо вдруг выхватил из кобуры «Вальтер» и ткнул его в щеку гапутшарфюрера. Тот замер, боясь даже моргнуть.

— А теперь, мой австрийский друг, — проговорил Мюллер, — быстренько расскажи, как тебя завербовал Жуков?

Генерал-полковник Хайнц Гудериан сидел в приемной перед массивными дверями кабинета фюрера уже двадцать минут. Адъютанты пробегали мимо, не глядя на него, машинистки молотили по клавишам «Рейнметаллов», но никто не приглашал его войти.

Он чувствовал себя нашкодившим школяром, вызванным к директору гимназии. Пять дней прошло с тех пор, как он, оборванный, изможденный, заросший щетиной, вышел к позициям пехотной дивизии в районе Барановичей.

За это время бывший командующий 2-й танковой группой успел доложить обстановку, написать рапорт, отоспаться и вынести осуждающие взгляды красноречиво молчавших штабных офицеров. А теперь вот вызов в Берлин.

Двери наконец открылись. На пороге вырос личный шеф-адъютант Гитлера, Юлиус Шауб.

— Фюрер ждет вас, генерал-полковник.

Гудериан вошел. Кабинет был огромен, но сейчас казался тесным от напряжения, которое царило в нем. И источником его был человек, что стоял у карты Восточного фронта, с нанесенными на ней позициями сражающихся сторон.

Рядом, застыв в почтительных позах, стояли Кейтель, Йодль и рейхсмаршал Геринг, который редко появлялся на совещаниях у фюрера в последнее время. Гудериан остановился у входа, щелкнул каблуками, вскинул руку:

— Мой фюрер, генерал-полковник Гудериан по вашему приказанию прибыл.

Тишина. Гитлер медленно повернулся. Гудериан увидел его лицо и содрогнулся. Фюрер выглядел постаревшим на десять лет. Под глазами залегли глубокие тени, кожа на лице приобрела землистый оттенок, пальцы нервно подрагивали.

— Гудериан, — проговорил фюрер тихо, почти ласково. — Мой лучший танковый генерал, захвативший Польшу за две недели, раздавивший Францию за месяц. Человек, который должен был вести мои железные армады на Москву. — Он помолчал, и в этом молчании чувствовалась такая ненависть, что у генерала-полковника пересохло во рту. — И что я вижу? Вы приползли ко мне, как побитая собака, бросив всю свою технику, бросив своих солдат, растоптав честь германского оружия в грязи под Бобруйском!

— Мой фюрер, — начал Гудериан, — я готов доложить все обстоятельства…

— Молчать! — взвизгнул Гитлер, и эхо заметалось под высокими потолками. — Знаю я ваши обстоятельства! Вы угодили в ловушку, которую вам устроил какой-то русский генерал! Вы позволили себя обмануть, переиграть, разгромить! Вы потеряли целую танковую группу — двести тысяч солдат, тысячу танков! И вы собираетесь рассказывать мне об обстоятельствах?

Он заметался по кабинету, размахивая руками. Бывший командующий 2-й танковой группой стоял неподвижно, чувствуя, как струйка пота стекает по спине.

— А этот Жуков! — продолжал фюрер. — Вы знаете, кто это? Это тот самый человек, которого ваши друзья из разведки считали больным и сломленным! Тот самый, которого вы должны были раздавить в первые дни войны! А теперь он не просто разбил вас — он переиграл всех нас! Он выиграл время, он поднял дух русских, он заставил этих японских свиней выйти из войны!

— Мой фюрер, — рискнул вставить Кейтель, — возможно, следует учесть, что Жуков действовал…

— Молчите! — снова рявкнул Гитлер, и фельдмаршал отшатнулся. — Я не для того собрал здесь своих военачальников, чтобы слушать оправдания! Я хочу знать одно, что делать дальше? — Он подошел к карте, ткнул пальцем в район Могилева: — Здесь, по данным разведки, Жуков сосредоточил остатки своих войск. четыре армии, два мехкорпуса и какой-то сброд из Москвы. Всего, — он презрительно скривился, — не больше ста пятидесяти тысяч человек. Мы бросим против них все, что у нас есть. Клейст, Гёпнер, пехотные дивизии, авиацию. Мы раздавим их, как тараканов! — Он повернулся к Гудериану: — А вы, генерал-полковник, отправляйтесь под домашний арест. До выяснения всех обстоятельств вашего… провала.

Гудериан побледнел:

— Мой фюрер, я прошу дать мне возможность искупить вину на фронте. Я готов командовать любой частью, любой дивизией, любым полком…

— Вы готовы? — переспросил рейхсканцлер, и в голосе его слышалась ирония. — Вы готовы командовать полком? После того, как провалили командование группой? Нет, Гудериан. Вы останетесь здесь. И будете думать о своих ошибках. А если вам станет скучно — можете написать мемуары. О том, как германский генералитет проиграл кампанию из-за собственной самоуверенности.

Геринг хмыкнул, но промолчал. Йодль смотрел в пол. Кейтель делал вид, что изучает карту.

— Идите, — бросил Гитлер. — Вы мне больше не нужны.

Штаб Западного фронта, лесной массив восточнее Могилева. 29 июля 1941 года.

Телефон заквакал, когда я уже собрался выпить очередную кружку чая. Сироткин протянул трубку:

— Товарищ командующий, Ставка.

Я поднялся, взял трубку, и через секунду в наушнике услышал глуховатый, с характерным акцентом голос:

— Здравствуйте, товарищ Жуков! Докладывайте, как у вас дела?

— Здравствуйте, товарищ Сталин! Обстановка на фронте следующая. Разведка подтверждает, что немцы завершают переброску войск. Клейст вышел к Бобруйску, Гёпнер сосредотачивается севернее Минска. По пехоте данные уточняются, но не меньше десяти дивизий. Ждем удара в ближайшие дни.

Молчание. Потом Сталин спросил:

— Выстоите?

Я помедлил секунду. Вопрос был не праздный. От ответа на него зависело все — судьба Москвы, судьба страны, судьба миллионов людей, которые сейчас копали окопы на подступах к столице. Об этом не следовало забывать.