Он вышел на улицу. Над Токио, как всегда, висел смог, смешанный с запахом моря и угля. Где-то там, на другом конце соседнего континента, в Киеве, служил тот самый русский генерал, который когда-то, сам того не ведая, изменил его, Юсио Танаки, жизнь до неузнаваемости.

Теперь их судьбы, разделенные тысячами километров, двигались по параллельным курсам в одной, огромной и страшной буре. И, возможно, от действий каждого из них зависело, закончится ли эта буря всеобщим крушением или наступлением долгожданного мира.

Киев, штаб КОВО

Григорий Иванович Кулик свалился, как февральский снег на голову. Он ввалился в штаб округа рано утром, когда я только-только закончил разбирать сводки, накопившиеся за минувшую ночь.

Никакого предупреждения о его появлении я не получил, не считая короткой депеши из Москвы, пришедшей за час до того, как он выбрался из штабной «эмки». «Для проверки боевой готовности КОВО к вам направлен замнаркома обороны, командарм 2-го ранга тов. Кулик».

Я встретил его в вестибюле. Он вошел, грузно ступая по паркету, в расстегнутой шинели. Лицо его выражало уверенность в себе и легкое раздражение от необходимости покидать столицу нашей Родины.

За ним следовали два молодых полковника из Главного управления РККА. Они были похожи на пару гончих, за которыми тщательно ухаживали годами, ради одного стремительного броска на загнанную добычу.

— Георгий Константинович! Не ждал? — громко произнес замнаркома, протягивая руку для пожатия, взглядом бегло оценивая обстановку, командиров, мелькавших в дверях.

— Всегда рад видеть представителя Наркомата, — ответил я сдержанно, пожимая его мясистую ладонь. — Проходите в кабинет, товарищ Кулик.

— Нет, нет, что за кабинет! — отмахнулся он. — Я приехал смотреть войска, а не стены. Сейчас же организуйте планерку с командованием. Хочу понять, чем живет округ.

Через двадцать минут в большом зале заседаний за столом собрались мои командиры. Ватутин, командующие родами войск, начальники управлений. Замнаркома занял место во главе стола, справа от меня. Его полковники сели с блокнотами в первом ряду, напротив.

— Товарищ начальник штаба, доложите о состоянии боевой подготовки, — приказал я Ватутину, давая гостям понять, кто здесь ведет совещание.

Начштаба начал с сухих цифр, сообщив о проценте укомплектованности, количестве проведенных стрельб и тактических занятий. Кулик слушал, откинувшись на спинку стула, время от времени покручивая ус.

Когда речь зашла о планах на весну, Ватутин развернул на столе схему учений «Меч».

— … следовательно, основная цель — отработка прорыва укрепленной обороны с форсированием водной преграды и отражением контрудара механизированной группировки. Привлекаются силы двух армий…

— Позвольте, — Кулик перебил его, вытянув руку и притягивая к себе схему. Он несколько секунд молча изучал ее, его брови медленно поползли вниз. Потом он поднял взгляд, сначала на Ватутина, потом на меня. И в зале воцарилась предгрозовая тишина.

— Зачем тебе, Георгий Константинович, — начал он, растягивая слова, — такие… сложные маневры устраивать? Взаимодействие двух армий, форсирование, контрудары… Это же целая операция! Не пора ли прекратить сбивать с толку командиров этакой громоздкой махиной и заняться настоящей боевой подготовкой? По уставу. На уровне отделения, взвода, роты, батальона… Вот где основа. А это… — Он ткнул пальцем в схему, — это прожектерство. Отрывает войска от плановой учебы, создает ненужную нервотрепку и, чего греха таить, чревато авариями и разными чрезвычайными происшествиями.

В зале по-прежнему стояла мертвая тишина. Все смотрели на меня. Понимали, что представитель Наркомата не просто высказывает свое мнение. Он, наверняка, согласовал его на самом верху. И это была не критика, а отрицание самой сути моей работы здесь.

Я медленно поднялся с места. Подошел к карте округа, висевшей на стене. Взял указку.

— Товарищ Кулик. Вы абсолютно правы. Основа — отделение, взвод, рота, батальон. — Я указал на район Луцка. — Здесь, на этих полях, взводы и роты будут учиться рыть окопы полного профиля не на полигоне, а на незнакомой местности. Здесь батальоны будут отрабатывать ночные марши с полной выкладкой. — Переместил указку к обозначению реки. — Здесь ротные минометчики будут учиться ставить дымовую завесу для переправы с поправкой на ветер и рельеф. А вот здесь, — Я ткнул указкой в район сосредоточения «синих», — полковая артиллерия будет учиться менять огневые позиции под условным воздействием авиации противника.

Я обернулся к столу. Заместитель народного комиссара обороны смотрел на меня, и лицо его оставалось непроницаемым, но по глазам я видел, что мое видимое смирение его не обмануло.

— Учения «Меч» — не громоздкая махина, Григорий Иванович, — продолжал я тем же тоном. — Это отработка действий танков, артиллерии, пехоты, авиации, всех вспомогательных служб в условиях максимально приближенных к боевым. Решая общую задачу, каждое отделение, каждый взвод, каждая рота, каждый батальон будут отрабатывать прописанные в боевом уставе действия, учитывая действия своих соседей. Каждый командир полка должен думать не только о своем участке, но и о том, что происходит в соседних подразделениях. Саперы должны наводить переправу не для галочки, а для реальных танков, которые потом по ней пойдут. Связь должна будет рваться, как она рвется на реальной войне, и ее нужно будет восстанавливать под огнем, а не ждать, пока доставят новый провод.

В зале зароптали командиры, которым, видать, почудилось, что я им втолковываю прописные истины, но я продолжал:

— Финская кампания показала, товарищ командарм 2-го ранга, что умение действовать по уставу в тепличных условиях — не равно умению воевать. Мы могли потерять там тысячи красноармейцев, если бы не научили их ходить на лыжах, организовывать разведку в заснеженном лесу, не отработали взаимодействовие между пехотой, саперами, артиллерией, моторизованными частями, авиацией и флотом. Запланированные весенние учения — это попытка научить красноармейцев и командиров воевать до начала следующей войны, а не во время нее. Да, это сложно. Да, будут погрешности. Да, могут случаться аварии. Однако на учениях сломанная техника, это всего лишь железо, которое можно починить. А вот неумение рядового и комначсостава выполнить задачу в реальном бою, может обернуться настоящей гибелью наших бойцов. Причем, гибелью бессмысленной. Так что выбор, как мне кажется, очевиден.

Я вернулся на свое место. Ватутин одобрительно кивнул, остальные застыли в напряженном молчании. Ждали, как отреагирует на мою тираду Кулик. Тот тоже не торопился высказаться, видать, подбирая контраргументы.

— Ты говоришь о финской войне так, будто мы ее проиграли, — наконец проворчал он. — А вместе с тем сами финны признают превосходство нашей армии.

— Эту войну мы выиграли, — согласился я. — Только ценой, которая заставила задуматься любого, кто умеет считать. И если мы не сделаем выводов, следующая война, с куда более серьезным противником, может оказаться для нас поучительной в худшем смысле слова. Учения «Меч» — один из этих выводов.

Мы смотрели друг на друга через стол. Это был не столько спор двух командиров, сколько столкновение двух подходов, двух мировоззрений. Старое, основано на вере в силу устава и превосходящую численность. Новое делает ставку на гибкость, взаимодействие и подготовку в условиях, приближенных к боевым.

— План учения уже одобрен Наркоматом? — резко спросил Кулик, пытаясь найти административную лазейку в моей логике.

— Он одобрен Военным советом округа и мною, как его командующим, в рамках моих полномочий по боевой подготовке войск, — ответил я. — О ходе и результатах будет доложено Наркому обороны, товарищу Тимошенко, лично.

Кулик медленно откинулся на спинку стула. Он проиграл этот раунд, и понимал это. Открытый конфликт с героем Халхин-Гола и Выборга на ровном месте был ему невыгоден. Это не значило, что он отказался от своих взглядов.