Семён упал на колени рядом со мной у скрипача.

— Илья, что? — голос у Семёна был спокойный, рабочий. Ординаторский режим.

— Сознание выключило.

Я подхватил скрипача под лопатки, запрокинул ему голову, выдвинул нижнюю челюсть и стал делать рот в рот через свою же ладонь, потому что во фраке на банкете под рукой нет мешка Амбу. Воздух пошёл, грудная клетка приподнялась. Один вдох. Второй.

Третий вдох.

В фойе грохнуло.

Сначала тяжёлый, мясистый стук два удара друг за другом, словно с двух сторон одновременно упали два мешка с мукой. Потом короткий пронзительный женский вскрик из фойе, перешедший в долгое, нечеловеческое «а-а-а-а», на той ноте, на которой человек кричит, когда видит то, что отказывается принимать его сознание.

Ника.

Я выдохнул в скрипача четвёртый раз и обернулся.

Ника стояла там же, где я её оставил. Бледная, но в порядке. Наталья Игоревна была рядом с ней, и её рука уже лежала у Ники на пояснице, готовая в любую секунду повести её к ближайшему выходу. Кристина с Артёмом стояли вплотную. Команда стягивалась к нам с разных концов зала.

Это кричала не Ника.

Через стеклянные двери, ведущие в фойе, я видел.

Двое швейцаров оседали по стенам. Медленно, плавно, так оседают в обморок люди в дамских романах, только это был не обморок. Один уже лежал, второй ещё стоял на коленях, держась рукой за лепнину колонны. Изо рта у обоих шла та же розоватая пена. Глаза закатывались. У того, что ещё стоял, дёргалась нижняя губа.

Дама в розовом платье у дверей кричала на одной ноте, не останавливаясь, и я понимал, что прекратится это нескоро.

Скрипач у меня под руками вздрогнул.

Все они были агентами Серебряного.

Это была не операция Канцелярии против Архивариуса. Это было что-то противоположное. Архивариус методично, аккуратно, на расстоянии, выводил из строя людей Серебряного — одного за другим, тех, кого он успел вычислить в первые двадцать минут вечера.

И делал это так, чтобы для гостей это выглядело как несчастливое стечение обстоятельств. Сердечный приступ. Эпилепсия. Что-нибудь ещё.

Я поднял голову.

Серебряный стоял в трёх шагах позади меня.

Грим с него никуда не делся, но лицо под гримом стало каменным. Он смотрел поверх моей головы, в дальний угол зала. Туда, где минуту назад в группе из четырёх человек стоял Магистр Демидов.

В углу никого не было.

Я обвёл взглядом зал.

Гости. Дамы. Мужчины во фраках. Барон Штальберг, бледный, стоит у главного стола и не понимает, что происходит. Губернатор и его секретарь. Аркадий Платонович. Лекарские старшины. Ещё лица, ещё лица, ещё лица.

Демидова нигде не было.

Лисьей улыбки не было ни у одной колонны.

Перчаток не было ни у одного фрака.

Он ушёл.

Он использовал банкет как смотр. Он пришёл сюда не за моим слепком и не за прощупыванием — он пришёл собрать и опознать всех людей Серебряного, которых в обычной жизни никогда не увидит вместе в одной комнате. Он опознал и начал убирать.

Прямо здесь. На моей свадьбе.

— Двуногий, — тихо прозвучал в моей голове Фырк. — Двуногий. Этот старый козел сейчас сделал то, о чем я знал только по легендам.

Зал взорвался на пятой секунде.

Не сразу. Сначала была короткая пауза, когда двести человек уже понимают, что происходит что-то непоправимое, но ещё не разрешают себе в это поверить. Дама в розовом продолжала кричать в фойе. Скрипач хрипел подо мной. Официант у второй стойки бился ногами по мрамору. И в этой паузе у двухсот гостей одновременно щёлкнуло.

Кто-то из мужчин у дальнего конца зала рявкнул густым басом «Назад!», и этот крик пробил дыру в общей панике. Толпа хлынула. К главным дверям, к фойе, к выходу на террасу. Кто-то опрокинул стол с ледяными лебедями, и я услышал, как лёд сходит на пол лавиной, как звенят бокалы, как падает поднос с икрой. Дамы кричали тонко и пронзительно, мужчины хрипло, и в этом общем крике уже размазывались отдельные голоса.

Я поднял голову от скрипача.

— Работаем! — крикнул я, и голос у меня вышел такой низкий и плотный. Такого голоса у меня давно не было. Даже на самой жёсткой смене. — Команда! Укладки к тяжёлым! Сдерживать толпу!

Команда услышала.

Я увидел это, не оборачиваясь, потому что услышал. Шаповалов ответил мгновенно, своим генеральским басом, привычным к операционным:

— Стойте! Все стоят! Не давить! Спокойно к дверям! Не давить!

Бас Шаповалова остановил у главных дверей сразу человек двадцать. Я знал, как это работает. На такой голос у людей включается рефлекс из армии, из школы, из больничного коридора. Кто-то остановился, кто-то даже попятился. Кобрук подхватила тут же, ровным канцелярским голосом главврача, привыкшего успокаивать родственников в приёмном:

— Господа, господа. Прошу к боковому выходу. Спокойно. По одному.

Шаповалов держал главные двери. Кобрук разводила толпу к боковому выходу. Я видел краем глаза, как они работают парой — он мощно, она ровно, — и думал в этот момент только об одном: пять секунд назад это были хирург и главврач, а сейчас это были два полевых офицера медицины катастроф, и я не знал, когда они успели в это переключиться.

Я склонился обратно к скрипачу.

— Артём! — крикнул я через зал. — Сюда! Вентиляция! Семён, переходи на следующего!

Артём вырос рядом со мной через две секунды. Он поставил укладку на пол, разломал её одним движением, выхватил воздуховод и, не теряя темпа, опустился у скрипача с правой стороны. Я отодвинулся, освобождая ему голову пациента. Артём отработанным жестом выдвинул нижнюю челюсть, ввёл воздуховод, прицепил мешок Амбу — на всё это у него ушло шесть секунд, я считал.

— Принял, Илья. Держу.

— Семён, — повторил я. — Иди дальше. Тарасов на втором, ты на третьего бери.

Семён убрал руки с груди скрипача, поднялся и побежал. Я увидел, как он на ходу высматривает третьего: в дальнем углу за колонной у служебной ширмы лежал ещё один официант, я не успел его раньше заметить. Семён добежал, упал на колени.

Тарасов в десяти шагах от меня уже работал над агентом-официантом. Я повернул голову на одну секунду — увидел: Глеб обеими руками держал грудную клетку, и у него на запястьях горели жёлтые жгуты Искры. Тарасов работал не как биокинетик, он работал как реаниматолог, у которого Искра поставлена на сердечный массаж в обход рук. Я знал этот его приём. Эффективно, грубо, выматывает донора за полчаса до пустоты, но в крайнем случае — работает.

Зиновьева вынырнула из паникующей толпы. Она опустилась на колени рядом с Тарасовым и заговорила быстро, чётко, отрывистыми фразами клинического разбора:

— Глеб. Зрачки точечные, не реагируют. Слюна с пеной розовая, без запаха. Мышечные подёргивания симметричные. Это не интоксикация. Это центрогенное. У него мозг.

— Понял.

— Вентиляция приоритет. Сердце ты держишь, а дыхание у него ушло.

— Понял.

Чёрное вечернее платье у Зиновьевой задралось почти до колен, по подолу шла белая пенная полоса от того, что она встала коленом в чужую слюну. Она этого не замечала. У неё было лицо ассистента-диагноста на разборе сложного случая, ровное и сосредоточенное, и я в эту секунду понял, что Александра Зиновьева в платье от дорогого портного работает точно так же, как в халате у меня в Диагностическом центре. Платье ничего не меняет.

Я оглянулся в поисках Грача.

Грач стоял в трёх метрах от меня, в стороне от центра событий. У него на лице была та самая холодная, сканирующая маска, какую я у него видел только однажды — когда он проходил конкурс в Диагностический центр. Сейчас эта маска работала на меня. Грач медленно водил глазами по бегущей толпе, и я видел, как он вычленяет.

В толпе у бокового выхода молодой мужчина в белом фраке вдруг стал валиться вбок. Глаза у него закатились, ноги подломились. Никто из бегущих рядом этого не заметил — все смотрели только на двери.