При одном только упоминании фамилии «Семейкина» Игнат Семенович испуганно выпучил глаза и замахал руками так, будто отгонял от себя стаю невидимых ос.

— Только не Семейкина, Анна Витальевна, умоляю вас, только не она! — взмолился он.

Шаповалов тоже нервно дернулся и как-то весь сжался. Семейкина в свое время немало крови попортила всему руководству больницы и заставила их раскошелиться на нехилую сумму компенсации.

— У меня до сих пор от одного этого имени нервный тик начинается! — проговорила главный врач. — Даже представить боюсь, что сделают родственники спасенной Захаровой, когда мы им выставим официальный счет за проведенную экстренную операцию! А не выставить мы его не можем! Операция была. Факт зафиксирован. Таков закон и порядок отчетности перед Гильдией и страховыми компаниями!

— Да уж, Анна Витальевна, но так бывает, — поспешил добавить Кисилев. — Всем вокруг глубоко плевать на жизнь простого пациента. Главное — бумажки, отчеты, счета. А то, что люди потом последние квартиры продают, чтобы наше лечение оплатить, или в долговую яму на всю оставшуюся жизнь залезают — это уже никого не волнует. Главное — система работает.

Шаповалов криво усмехнулся и развел руками.

— Да уж, — подхватил он, тоже не скрывая сарказма. — Боюсь, Захарова еще раз триста нашего Разумовского проклянет, когда узнает, в какую копеечку ей вылилось его «героическое спасение». Вместо того чтобы тихо-мирно помереть от перитонита, она теперь будет до конца своих дней этот долг выплачивать. Вот уж осчастливил так осчастливил.

— И чем он только думал? Адепт-самоучка! Пациента в такие неподъемные долги вогнал… Ай-яй-яй — Киселев покачал головой. — Или он решил, что больница у нас — благотворительная организация, и мы всем подряд операции бесплатно делаем?

Кобрук резко вскинула на них глаза, и в ее взгляде промелькнуло что-то такое, отчего оба Мастера-Целителя невольно поежились.

— Да какие, к черту, долги, Игнат Семенович⁈ Какие счета⁈ — ее голос снова зазвенел от ярости. — Вы что, оба с ума сошли⁈ Я понятия не имею, как мне вообще эту операцию по документам проводить! Как ее легализовать!

Киселев и Шаповалов недоуменно уставились на нее. Кажется, они не совсем понимали, о чем она говорит. А она, видя их растерянные физиономии, продолжала, и голос ее дрожал от сдерживаемого гнева:

— Операция была проведена! Кем⁈ Адептом! — она почти выплюнула это слово. — Который не имел никакого официального допуска к самостоятельным хирургическим вмешательствам! Вы это осознаете, господа Мастера⁈

Киселев и Шаповалов только молча переглянулись. Аргументов у них не было.

— И это еще не все! — Кобрук сделала шаг к ним, ее глаза метали молнии. — Этот герой находится под следствием Инквизиции Гильдии! Он разгуливает по больнице в магических браслетах, которые ПОЛНОСТЬЮ блокируют его «Искру»! Вы хоть понимаете, что это значит⁈

Шаповалов нервно сглотнул. Кажется, до него начинала доходить вся глубина той пропасти, на краю которой они оказались.

— Я что, по-вашему, должна отправить в Гильдию Целителей официальный отчет, где будет черным по белому написано, что в моей, подчеркиваю, МОЕЙ больнице, адепт без магии и без какого-либо допуска провел сложнейшую экстренную операцию на пожилой пациентке⁈ — Кобрук почти перешла на крик. — Да меня же после такого отчета не просто с должности главврача снимут с позором! Меня из Гильдии вышвырнут прямым рейсом, с пожизненным запретом на любую целительскую практику!

Она на мгновение замолчала, тяжело дыша, потом с новой силой обрушилась на них:

— Потому что у меня здесь, в моей больнице, благодаря вашему попустительству, творится такой бардак и такое вопиющее самоуправство, каких не было никогда за всю долгую историю существования этой самой Гильдии! Вы хоть это понимаете, гении вы мои хирургические⁈

Шаповалов сглотнул. Видеть в таком виде Кобрук он не привык. Да что там… никогда и не видел.

— И… что же нам теперь делать, Анна Витальевна? — его голос прозвучал осторожно.

Кобрук медленно опустилась в свое массивное кресло. Ее плечи поникли, а лицо, еще недавно искаженное гневом, вдруг стало усталым и каким-то… беззащитным.

Она молча смотрела на двух своих хирургов, потом медленно, словно нехотя, подняла руки, окунула лицо в ладони и прикрыла глаза. В кабинете повисла тяжелая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь тихим тиканьем старинных часов на стене.

— Я не знаю, Игорь, — наконец глухо произнесла она, не отнимая рук от лица. Голос ее был полон такого отчаяния, что у Шаповалова и Киселева мороз пробежал по коже. — Я просто не знаю… Но одно я знаю точно. Отчет в Гильдию о том, что адепт без Искры провел экстренную операцию, я писать не буду. Никогда. Это будет конец для всех нас. И для больницы тоже.

Она снова замолчала, потом вдруг резко выпрямилась в кресле, и в ее глазах блеснул знакомый стальной огонек. Усталость как будто испарилась, уступив место холодной, расчетливой решимости.

— Значит так, Игорь Степанович, — она посмотрела на Шаповалова в упор, и от ее взгляда у того мороз пробежал по коже. — Эту ночную операцию на пациентке Захаровой провели вы. Лично. Как ответственный Мастер-Целитель. Адепт Разумовский вам, возможно, ассистировал, подавал инструменты, не более того. Все необходимые изменения в истории болезни и операционном журнале должны быть сделаны немедленно. И вы, Игнат Семенович, — она перевела свой тяжелый взгляд на Киселева, — лично это проконтролируете. Чтобы ни одной зацепки, ни одной нестыковки. Все должно быть идеально.

Шаповалов ошарашенно уставился на нее. Он ожидал чего угодно — разноса, выговора, штрафа, даже требования уволить Разумовского. Но такого…

— Анна Витальевна, но… позвольте! — он наконец обрел дар речи, и в голосе его прозвучало откровенное возмущение. — Как это «я провел операцию»⁈ Меня же даже в больнице не было ночью! Я не дежурил! Это же подлог!

Кобрук даже не шелохнулась, продолжая сидеть за своим массивным столом. Она только чуть склонила голову набок.

— А это, Игорь Степанович, — ее голос был тихим, но в нем звенела угроза, — уже ваши проблемы.

Скакалка со свистом рассекала воздух моей скромной однокомнатной обители.

Мерный ритм прыжков немного успокаивал, помогал привести мысли в порядок. А подумать было над чем. После вчерашних событий, когда я сначала спас пациентку Захарову от верной смерти, а потом получил за это «благодарность» от Шаповалова в виде двухдневного отгула за свой счет и целой кучи «приятных» бонусов, настроение у меня было, мягко говоря, не очень.

Нужно было поддерживать себя в хорошей физической форме. Это я усвоил еще в прошлой жизни. Хирургу, особенно экстренному, нужна выносливость, как у марафонца, и реакция, как у мангуста. А в этом мире, с его магией и прочими сюрпризами, хорошая физуха была еще важнее. Мало ли что.

Я прыгал и думал.

Думал о ночной ситуации с Захаровой. Мой план, в общем-то сработал. Когда я увидел, что у Захаровой практически нет страховки, я решил, что нужно действовать и напросился на ночное дежурство, чтобы спокойно порыться в файлах больницы.

И я нашел то, что искал. В уставе больницы, в самом неприметном приложении, мелким шрифтом было прописано наличие квот, выделяемых Гильдией на бесплатное проведение сложных операций для социально незащищенных слоев населения.

То есть, теоретически, Захарову можно было провести по этой квоте. Но я прекрасно понимал, что ни Шаповалов, ни уж тем более Кобрук по доброй воле на это бы не пошли.

Эти квоты, скорее всего, были «золотым фондом» для «своих» людей или для каких-то показательных случаев. Мне нужно было загнать их в угол, создать ситуацию, в которой отказать они бы уже не смогли.

Я даже не успел толком ничего придумать, как судьба сама подкинула мне козырь — Захаровой стало плохо. Если бы бригада Зубова была свободна, они бы, конечно, провели экстренную операцию, а потом повесили бы на бедную старушку всю ее стоимость, разорив до нитки.