— Мотивацией, — повторил я.

— Да, — сказал Серебряный, и его голос не дрогнул. — Если бы я сказал вам правду, вы бы совершили ошибку. Хирург, знающий, что на столе лежит его мать, работает иначе. Руки дрожат, решения замедляются, эмоции перекрывают протокол. Вы были лучшим скальпелем для этой задачи, Илья Григорьевич. Лучшим именно потому, что не знали.

Я смотрел на его лицо в зеркале. Серебряный говорил правду, и самое паршивое заключалось в том, что правда была логичной. Хирург, оперирующий собственную мать, оперирует хуже. Серебряный не солгал мне, он использовал против меня мою же профессиональную этику и скальпель, которым он резал, был моим собственным.

— Вы использовали меня втемную, — сказал я. — И поставили меня в ситуацию, где я мог потерять мать, жену и собственную жизнь. А единственной причиной, по которой этого не произошло, стало то, что я оказался лучше, чем вы рассчитывали. Радулов ушёл. Ваша операция провалилась. Мать жива только потому, что я её прооперировал, а жена жива только потому, что за ней присматривал тысячелетний лев, которого вы в свои расчеты не включали.

Серебряный молчал. Его лицо оставалось неподвижным, но по тому, как чуть сузились его зрачки, я понял, что слова про льва он услышал.

— Я принял решение на основании имеющихся данных, — сказал Серебряный. — Результат неудовлетворителен по ряду параметров. Радулов ушёл. Это моя ответственность, и я её не перекладываю.

— Ваша ответственность, — повторил я. — Хорошо. Тогда услышьте, что я скажу дальше, примите это как данность, потому что обсуждать я не намерен.

Серебряный чуть наклонил голову. Жест, означал внимание.

— Больше вы мной не играете, — сказал я. — Я больше не скальпель Канцелярии. У меня свой Пакт. Совет Старейшин отменил приговор моему фамильяру и выделил мне команду из пяти духов для поиска центрального хаба Радулова. Я работаю с ними. На Совет. На условиях, которые определяю я, а не вы.

Пауза.

Серебряный обрабатывал информацию, и по тому, как его левое веко дрогнуло, я понял, что магистр-менталист впервые за весь разговор удивился.

— Совет Старейшин, — произнес он. — Вы заключили Пакт с духами.

— Заключил, — подтвердил я. — И мы будем искать хаб Радулова. Если вы хотите остановить Радулова, вы будете работать с нами. На моих условиях. С полной информационной прозрачностью. Без игр в тёмную, Игнатий.

Серебряный молчал. Потом его губы тронула тень, которую у нормального человека можно было бы назвать улыбкой, но у Серебряного она означала только одно, пересчёт приоритетов.

— Принято, — сказал он. — Условно. До момента, когда интересы Совета войдут в противоречие с интересами Империи.

— Если этот момент наступит, — ответил я, — мы это обсудим. Как равные.

— Как равные, — повторил Серебряный. Тень на его губах стала чуть глубже. — Вы изменились, Илья Григорьевич. Эфес вас изменил.

Я не ответил.

— Вся операция, — продолжал Серебряный, — весь ваш приезд в Измир, вызов к племяннику Султана, аудиенция, маршрут через Эфес, всё это было организовано с одной целью. Единственной. Нам не нужна была сеть Радулова, — сказал Серебряный. — И не нужен был сам Радулов. Нам нужна была Анна.

Пауза. Гул двигателей. Вибрация пола. Мерцание зеркала.

— И теперь она у нас, — закончил Серебряный.

Я стоял перед зеркалом и не двигался. Пальцы, сжимавшие край стола, побелели в суставах, и я чувствовал, как ногти впиваются в металлическую кромку, но боль была несущественной, потому что мозг обрабатывал услышанное и не справлялся.

— Зачем? — спросил я. — Зачем вам Анна?

Серебряный молчал.

— Зачем вам женщина, — я настойчиво повторил свой вопрос, — чью нервную систему десять лет жрал астральный паразит? Зачем вам пациентка с послеоперационным отёком ствола мозга, на аппаратном дыхании, без сознания? Что вы собираетесь с ней делать?

Серебряный смотрел на меня. Он молчал. Магистр решал, сколько информации сказать.

— Вы ошиблись в генетике, Илья Григорьевич, — произнёс он. — Когда Кромвель рассказал вам о крови Лукумонов, вы предположили, что унаследовали её от отца. Это логично. Радулов, мастер-менталист, он работал с Искрой на уровне, недоступном обычным одарённым, вывод о том, что именно он был носителем, напрашивался. Вывод неверен.

Серебряный сделал паузу. Его пальцы, лежавшие на столе сомкнулись, и по тому, как натянулась кожа на костяшках, я понял, что магистр-менталист, привыкший контролировать каждое движение своего тела, контролировал его с усилием.

— Кровь Лукумонов в вашей семье идёт от Анны, — сказал он. — Григорий тоже носитель, но вторичный, разбавленный, его линия отстоит от первичной ветви на пять поколений. Анна — чистая линия. Первичная. Неразрывная цепочка от этрусских жрецов-целителей, через византийский Константинополь, через средневековую Грузию, до современной России. Её кровь несёт в себе способность, которой в мире нет больше ни у одного живого человека.

— Какую способность? — спросил я.

— Конвертировать Искру, — ответил Серебряный. — Принимать чужую Искру и преобразовывать ее в форму, пригодную для хранения и передачи. Кристалл, который вы извлекли из ее ствола мозга, был побочным продуктом этого процесса. Радулов десять лет использовал Анну как живой реактор, он закачивал в неё выкачанную из духов Искру, и Анна, сама того не зная, перерабатывала её в концентрат. Кристалл рос, потому что рос объём переработанной энергии.

Я молчал. Мозг обрабатывал информацию, каждый новый факт ложился на предыдущий, стежок к стежку, и картина, складывавшаяся из этих стежков, была чудовищной.

Моя мать была конвертером. Живым конвертером Искры. Радулов это знал. Он женился на ней не потому, что любил, а потому, что она была ресурсом. Десять лет он использовал её как батарейку, и кристалл в стволе мозга, который я принял за новообразование, был не болезнью. Он был продукцией.

— Вы вытащили кристалл, — продолжал Серебряный. — Спасли ей жизнь. Но способность никуда не делась. Она в крови, в генах, в самой структуре её нервной системы. Анна Разумовская, это единственный живой человек на планете, способный конвертировать Искру. И вы, Илья Григорьевич, унаследовали от неё Зов, способность привлекать духов и формировать с ними привязку. Зов, побочный эффект крови конвертера. Духи тянутся к вам, потому что ваша кровь для них, это маяк.

— Два носителя крови Лукумонов, — сказал я, и голос мой звучал с интонацией хирурга, понимающего, что случай безнадёжен. — У Анны чистая линия. У Радулова, вторичная. Они встретились в одном городе и поженились. И вы хотите мне сказать, что это совпадение?

— Нет, — подтвердил Серебряный. — Несовпадение.

— Кто?

— Эта информация не для открытого канала, — сказал Серебряный, и тон его изменился, стал официальнее, словно магистр захлопнул дверь, в которую только что позволил мне заглянуть. — Доставьте Анну в Москву. В Центральную Клинику Канцелярии. Там мы обсудим остальное. Лично, под защитой ментального купола, без артефактов.

— Нет, — сказал я.

— Илья Григорьевич…

— Нет, — повторил я. — Я везу Анну в Муром. Она моя пациентка. У неё послеоперационный отек ствола мозга, нестабильная гемодинамика и риск повторного отека при любом стрессе. Ей нужна нейрореанимация, палата интенсивной терапии и круглосуточный мониторинг, а не ваши допросные комнаты.

— Это не просьба, — сказал Серебряный. Голос его стал ровнее, по моей спине прошёл холод, потому что ровный голос Серебряного означал приказ. — На борту капитан Балков и оперативная группа менталистов. Вы выполните приказ, мастер-целитель. Пациентка будет доставлена в Москву.

Я посмотрел на Серебряного через зеркало. Его светлые глаза были спокойными, расчетливыми, вернувшимися к привычному режиму, и в них читалась уверенность, привыкшего отдавать приказы и получать подчинение.

— Игнатий, — сказал я. — У меня на борту Хранитель Москвы. Тысячелетний дух, вышвырнувший Радулова из бункера одним ударом. У меня на плече бурундук. На стойке капельницы сидит ворон, ваш бывший партнёр, Игнатий, который перешёл на мою сторону. И где-то в тени бродит кошка. Духи… из тех что справились с Архивариусом когда вы не смогли.